- И как же ты собираешься организовать мою встречу с сыном? – спросил
Чиновник Вожака.
Вожак
хаживал к нему вечерами, с бутылкой коньяка или виски, подчеркнуто нетронутый
Мартой (рубашка на всех пуговицах, приглаженные волосы). Они болтали обо всем,
только не о делах, все никак не приступая к занятиям. Чиновник не спешил
напомнить ему о цели его визитов, а Вожак не заговаривал на эту тему. Они
вспоминали жизнь, какой она им запомнилась – попойки, девчонка на скорую руку на
заднем сидении седана, газировка, бильярд, похороны, выигранное пари, черничный
пирог в придорожном кафе, натертая мозоль, одиннадцатичасовой перелет над
океаном, поцелуй незнакомки в кинотеатре - мешанина вкусов, запахов и этикеток,
у каждого своя, пляшущих вразнобой перед глазами по диагонали, пока они тянули
выпивку, улыбаясь по старым временам.
- Тебя
интересуют технические детали или сама возможность? – уклонился тот от прямого
ответа. Ему не хотелось обрывать их трескотню, вот уже третий вечер кряду
занимавшую их, уводящую от мыслей о положении вещей, инструкций, призраков и
отпуска, покуда остальные заседали в конференц-зале и шушукались, в панике
озираясь по углам.
- Мне не
нравится, когда мной манипулируют, ты сыграл на горечи моей утраты во имя своей
цели! – Чиновник решительно поставил свой стакан. Он намерен выяснить все
сегодня же.
- Разве ты
не поступал также всю свою жизнь? – лукаво усмехнулся Вожак. «Ох, и зачем же
людям правда, - думал он, - вечно они ищут ее, недовольные и нетерпеливые,
прекрасно осознавая – когда они ее найдут, они станут еще более недовольными».
- Ты не
судья мне! Или ты выполняешь здесь роль обвинителя?
- Нет.
Всего лишь провожатого. Но мне открыто много истин. Та женщина солгала тебе. Ты
считал своим сыном чужого ребенка.
- Да ну?!
Что ж, выходит, я бездетен?
- Отнюдь.
Я твой сын.
Вожак не тратился на паузы, гримасы или театральные жесты, он сидел, как прежде, со стаканом в руке,
сдержанный. Он сказал это запросто. И даже не взглянул на собеседника.
Чиновник
зааплодировал. Мексиканские напевы на побережье. Жаль, океан не плещется под
окнами, и нет чаек. И шелест пальмовых крон доносится где-то не здесь.
- Ранний,
должно быть, ты сперматозоид!
- Да.
Окончание школы, девчонка в конопушках и оборках, розовеющая при каждом твоем
взгляде, разве ты не помнишь?!
Теперь
Вожак смотрел ему в глаза. Твердо, без украшательств и позы. Убедительно.
Чиновник растерялся, поерошил юность, полистал лица смазливых учениц… Он, в
самом деле, не помнил и не сумел бы, наверняка, держать эти оборки в голове, но
какие-то нотки в голосе Вожака, похожие на далекие отзвуки веры, заставили его
засомневаться. А вдруг?..
- Какие оборки?
- Что?
- Какого цвета оборки?
Вожак пожал плечами. Какая разница.
- Конопушки?
- Да.
- Рыженькая?
- Огненно.
Чиновник налил и залпом опрокинул стакан. Нет. Не помнит.
- И что же
она не сказала мне?
- Стыд,
ведь вы и парой фраз не перемолвились, она безголосая рабская к тебе душа, как
бы она осмелилась заикнуться даже о своем чаде, неловко и внезапно совершенном
на зеленой траве юности и беспечности?! Свой позор она несла безмолвствуя. Когда
родители заметили, они услали ее к черствой тетке в деревенскую глухомань, и там
она гниет и по сию пору, без мужчины, рано увядшая и теперь еще и похоронившая
единственного сына… Твой грех, моя расплата.
Вожак
вдруг расплылся в неуместной улыбке, мысленно поздравляя себя с победой над
великим плутом и аферистом.
Чиновник
уловил фальшь и вздрогнул. Мальчишка отпустил здоровенную оплеуху его самолюбию.
- И чем же
платишь ты, юноша, походя вставляющий в свои монологи высокооперенные звуки?! Я
еще не приступал наставлять тебя, а ты уже ловок как истинный мастер!
- Не шути
моими сыновними сантиментами, – отвечал Вожак, вознамерившийся доиграть пьесу до
конца. Я почитаю мать свою и жалею ее. Но она безвольная и хрупкая жертва
обстоятельств и равнодушия… И я не лжец…
- Я
совершенно не понимаю, что и о ком ты говоришь! – перебил его яростный Чиновник,
кончая комедию. – Одно знаю точно, никаких оборок и веснушек не встречалось мне
в школе, так как школу я не закончил и сбежал зеленым пацаном искать радости вне
родительской опеки и государственной образовательной программы. И женщина моя
первая – шалава на морском берегу, купленная вскладчину на пару тычков мной и
двумя приятелями. Пахнущая дешевым мылом и морем, истерзанная, кривая баба… И
как быстро к тебе вернулась память! Еще пару часов назад, ты бестолково хлопая
ресницами, уверял всех в своем полном незнании, откуда и зачем ты здесь
очутился… И тут же ты прозреваешь, угадав во мне своего папашу, ни разу не
увиденного, и фотокарточку твоя робкая мать вряд ли с травы подобрала… Не мне
обучать тебя. Ты – актер, поцелованный богом. Подлинный иллюзионист. Ступай
прочь.
Вожак
моргал влажными глазами и не уходил. Победа захлестывала его наслаждением
мастера над лучшим своим творением. Он упивался и не хотел останавливаться. Он
снова и снова повторял про кроткую девицу на газоне под буками, и голос его
прерывался волнением и тосковал.
Не в этой жизни, так в прошлой… ведь он понятия не имеет о времени,
проведенном в стенах отеля, но Чиновник непременно его отец…
Порядком уставший Чиновник на тридцатом повторении грустной поэмы, вытолкал
Вожака за дверь, допил коньяк и заснул мертвецким озлобленным сном.
Назавтра Вожак стучался к нему в дверь с непочатой бутылкой, и они обнялись
как старые друзья. Ничья.
Отрадно встретить на том свете родственную душу.