Папа Пий IV, в миру Джованни Анджело де Медичи, господин главный
распорядитель, после тягот рабочего полдня освежал кожу речной прохладой.
В часы, свободные от распределения прибывающих на паром, он, ни мгновения в
праздности, за пышущей чашкой какао, дополнял «Индекс запрещенных книг» свежими
идеями, пачкая чернилами облачение, указательный и безымянный палец и стол.
На века, до скончания мира прогорит свеча просвещения, он создает букварь,
изгоняющий бесов и смуту из слабых человеческих душ, и ни единая хитрость,
задрапированная и напудренная под богобоязнь, не проскочит сквозь щиты и мечи
его карающей преграды.
Только что он вписал в свой бессмертный гроссбух фривольные побеги
драматургии в виде рифмованных сочинений, а равно изложенных вольным стилем
комедий, трагедий и прочей ереси для театральной постановки и чтения.
Поразмыслив, он зачеркал слово «фривольные», заменив его на «любые»,
пронумеровал страницу и скрепил ее своей подписью и сургучным перстнем
понтифика. Вздохнул. Итого триста двадцать восемь листов. Впереди долгие
размышления, дополнения, уточнения, корректуры, булла «Benedictus Deus»,
Тридентский катехизис. Или позади. В год одна тысяча пятьсот шестьдесят
четвертый или пятый. Он стар и способен напутать. Слишком много трудов и
размышлений. Книги хранят холодные отпечатки усилий, ни единым жестом не
повествуя о муках своего рождения. Летопись в пару строк телеграммным текстом
отбивает краткий перечень основных биографических вех, некролог съест пламя
печурки, соратники поахают над искаженным смертью профилем, выпьют вина и, не
оборачиваясь, последуют дальше преумножать свои грехи. Живописец прославит твои
черты, и лишь ему ты обязан сохранением твоего образа в потомках.
Служка принес чашу для омовений и махровое полотенце. Цивилизация служит во
благо гигиены. Папа тщательно намылил руки ароматным мылом, рождающим согласно
рекламе сентиментальные порывы скупать цветы, золотые ювелирные украшения и
плюшевых медведей и одаривать ими прохожих прелестниц, погрузил их в чашу и
замер. Стоило создать «Индекс запрещенных действий» и заглавной строкой в нем
упомянуть просмотр рекламы всякого сорта и продолжительности. Служка тщательно
записал столь ценную мысль в особой книжице, запирающейся на ключ и хранящейся
неотлучно при его пояснице, готовой во всякий миг принять мудрость его
святейшества.
Чернила не оттирались. Их создавали сложными смешениями слез и сурьмы тонкие
руки грешниц, ожидающих очередь на переправу. Смыть их темные разводы посилен
лишь адский пламень.
И Пий IV следует в свои покои для переодевания и молитвы. Просители хватают
его за полы платья, чумазые, заблудшие и несносные. Служка отгоняет их
церемониальной метелкой, и те хватают ее колкие ветки и прикладывают к макушке в
надежде на благословение. Папа заносит милостивую руку, оскверненную
косметическими ухищрениями блудниц, пугая робкие души собравшихся ее
подозрительным цветом. Но, учуяв аромат, пробуждающих в них плюш и розы, они
успокаиваются и со свежими романтическими силами цепляются за подол священного
одеяния.
- Требую немедленной аудиенции! – врывается жирной кляксой Чиновник в
благолепную картину единения священнослужителя и мирян.
- Вы записаны? – въедливо запрашивает служка, открывая талмуд запланированных
встреч.
Чиновник молчит.
Толпа с подозрением принюхивается к нему. От него пахнет страхом. Не
располагающим к мягким игрушкам и бутонов. Кто таков?
Служка занес над его головой угрожающую метелку, но понтифик, прервав свои
занятия, остановил его.
Зеваки онемели. Прежде не случалось никаких исключений. Не записанных в
талмуд папа не принимал.
Кто таков?
Свистящий завистью шепот пошел по причалу.
А Пий IV, спеша окончить выдачу благословений, милостивым кивком приглашает
Чиновника в свои апартаменты,
не упуская случая вставить обратившегося к нему в резаную маникюрными
ножницами приветственную рамку,
повергая присутствующих в благоговейный трепет от своего звучного «идем, дитя
мое»,
давая проникнуться собравшимся и служке, расторопному деревенскому бедолаге,
на веки вечные приписанному к его персоне, глубины своего великодушия,
корректируя непреложные процедуры во имя безотлагательной мольбы простого
смертного, напористо прервавшего его распорядок и вопиющего, кроткого в нутре
своем, хоть и нахального с виду,
рождая надежды в умах отчаявшихся, ибо каждому доступен папа для беседы, даже
и не включенному в талмуд,
решая единоходно задачи популизма, соблюдения регламента и сохранения
достоинства в поспешном удалении от лапающих его одежду прихожан.
Архиепископ Рагузы, кардинал, глава церкви заслуживает свой пост безо всяких
ремарок, и хула недозволительна в самой ничтожной своей мере ко всякому его
движению и звуку.