- Для чего
ты испрашивал аудиенции, сын мой? – кротко спросил Чиновника Пий IV.
- Я молод
и полон сил, - откашлялся тот перед заготовленным выступлением и отпустил
угодливый, на грани раболепия, поклон и прилип губами к краю сутаны. Искушенный
в постановке по нотам расписанных сцен, он провел не один час за репетициями,
нещадный и неутомимый плут.
- И что? –
прервал первосвященник его лобызания. Занавес опущен, зрителей нет. Он расслабил
мышцы лица и плеч и грузно уселся в свое кресло. Он стар. Он устал. И этот
проситель, один из тысяч одолевающих его своими бестолковыми просьбами… И теперь
его надо выслушать, раз уже он принял его. Но он так устал. Устал. – Ближе к
делу, дитя мое. Чем можешь ты быть нам полезным?
- Могу
помогать вам, прилежными усилиями заслужив место на пароме…
- Ах,
паром. Все хотят на паром. – Пий IV с грустинкой кивнул, окончательно потеряв
интерес к визитеру. Он перебирал в уме события истекшего дня, проверяя их на
безупречность, выдержанность, достаточность и корректность. Он нахмурился. Он
нарушил регламент из-за этого юнца, поддавшись порыву, изнемогая от раздачи
благословений в разгар суставной ломоты, и согласившись выслушать его в награду
за освобождение от прямых своих обязанностей, за повод покинуть свой пост… -
Виновен!
Папа
случайно произнес вслух относящееся к нему самому обвинение, но Чиновник
воспринял это на свой счет и перепугался.
- Не
гоните меня! – возопил он, с треском отрывая смачный кусок папской мантии. – Я
пригожусь вам, я буду предан!
Понтифик
вернулся к реальности и сморщил лоб, пытаясь сообразить применение для этого
настырного просителя.
- Вы
знакомы с таинствами евхаристии? – после минутной паузы спросил он.
Чиновник
озадаченно заморгал.
- То-то.
Идите с миром, сын мой. Вы здесь не у дел.
Но
Чиновник не привык легко сдаваться. Он вплотную приблизился к папе и склонился
над ним, вытаращившим от неожиданности измученные глаза.
- И что
же, попасть на паром нет никакой возможности? – понижая голос до судорожного
шепота, исторг гость в самое ухо святейшего.
- Всегда
есть. Но сначала следует выполнить задание. Стань чиновником. Потом приходи, –
устало повторил ему папа, отодвигаясь от дыхания Чиновника, пахнущего
неудержимым страхом.
- Но как?
- Ты вовсе
не глупец, сын мой. Ты прожженный грешник, обманывающий без промаха и угрызений.
Ищи.
Чиновник
сжал кулаки.
- Иди, сын
мой. Тебя проводят.
Беззвучно
появился служка, вышколенный мгновенно возникать из сгустков портьер по мере
надобности, и замер за спиной Чиновника, не дыша и не шевелясь, готовый по
приказу Пастыря Вселенской Церкви удавить нечестивца шелковым шнуром, травить
собаками, подвесить на дыбе или выбросить в окно.
- Пшел!
И служка
за шкирку вывел из папских апартаментов опешившего Чиновника, развенчанного в
своих бравадах и апломбах.
Папа
устало сел в кресло, подбитое норками. И вот постель, но нет сна. И почести, и
халдеи, но нет услады.
Каков дурень этот молодой наглец! Готовился всю ночь, наполнял свои легкие
елеем, а пара сымпровизированных возражений из зловонного стариковского зева
опрокинула его навзничь, как заигравшегося малыша… Опрокинула и погребла. Что ж,
пусть нескорым сложится его путь, и награда не станет сюрпризом. Медичи начал
церковную карьеру в двадцать девять, и шаг выверял, и вздох, и жест, и блеск
глаз, и движение век, и оппонентов разметал, и камни проходил насквозь, и никто
не сбил с тропы, и слава ему, и та самая заветная строчка в памяти...
Нет, пусть доискивается без подсказок. Пусть рыщет и в поисках трудных и
тернистых обретает знания. Пусть молится и обретает сам. Да.
Каков глупец! У него четыре соратника, и больше по его желанию, он всесилен
на своем пути. А папа Пий IV, Верховный Понтифик, облаченный великой честью,
господин главный распорядитель здесь совершенно брошен. Ни врагов, ни союзников.
Ни канонов, ни постановлений. Где вы, Лайнес и Сальмерон?
И руки его пали на немощные колени. И завтра новый день зовет его к списку на
паром, и все вокруг лишь одного хотят от Джованни: места. Места! Места! И даже
служка его, не имеющий собственных мыслей и языка, лелеет мечты о чудесах
другого берега, и улыбается, грезя, как он попал туда, во сне и наяву.
О, как он одинок!
Где вы, Лайнес и Сальмерон?
Где вы, Катарино и Сото?