Люди
чрезвычайно уродливы. Их лица неровны и одутловаты, черты ассиметричны, кожа
пориста и испещрена пятнами, конечности утыканы шишками и трещинами вен. Они
пригожи лишь на глянцевых картинках с приглаженными щеками и задами и
нарисованными ресницами или в виде отполированных мраморных изваяний –
мечтательной похоти скульптур. Человеческие мысли до отказа напичканы алчным
угодием чресл или нутра – в зависимости от склада и развешенных под черепной
коробкой лозунгов, - еда, спортивные состязания, война полов, - гимнастика ума,
тела или желудка. Они – копошащиеся в глине карлики, неустанно возводящиеся и
рушащие вокруг себя кривостенные куличики, потребляющие и воспроизводящие
потребителей под сводами задыхающейся планеты. Убежденные, все создано им в
помощь и для их блага, иначе зачем оно есть.
И эти
существа, изрытые оспинами и жадностью, источенные червем снаружи и изнутри,
венец творения?
Из-за людей он презирал паром и не верил в существование бога. Его придумали,
засунув в свое обличие и наделив вечным правом первопричины и следствия.
Оправдание всего. Бог - упакованный в благозвучную обертку страх смерти и
угрызения совести. Дарование всеобщей амнистии, успокоительные пилюли вины,
прохладные бальзамы надежды. Доступный антидепрессант. Словно шоколадка -
приятно на вкус, поднимает настроение, всем по карману. Прольется солнечный луч
и прогреет благодатью макушки. Из глубокого детства идущее упование на
благополучный исход. Бог – неплохая сказка, но уж больно примитивная. Глубокие и
проницательные умы не находят в ней утешительных струн. А Вожак не причислял
себя к наивным простакам.
И отец и не подтверждал и не опровергал. Извечная покорность служителей
культа. Ему наплевать на собственного сына, он выполняет священный долг,
обращает заблудшую овцу в стадо. Упрямо и неистово. Он все отсылал и отсылал
Вожака обратно, надеясь, бог вступится за него или заберет к себе, оборвав
страдания. Бог придет и остановит его или благословит. Но бог все никак не
решает, как поступить с Вожаком, и тот продолжает мучиться, тлея медленной
пыткой всякий заход, совершая круг за кругом.
Он рождался светлоглазым эллином, ростом, позволяющим замечать перхоть у
собеседников; или девицей с волосами без геля и лака, отражающими томные гримасы
поклонников; колченогой горемыкой, волочащей свои ноги сквозь плевки и насмешки;
горбуном, каскадером, вороватым мальчишкой с набитыми яблоками карманами;
безумным вождем исчезающего племени, - всегда заметным, различимым в толпе,
окруженным наблюдателями. Ему бы забиться в угол и довлачить годы в паутине
безмолвия, но люди теребили его на все лады и не оставляли вниманием, трогали,
изучали, насмехались, молились на него, совершали подвиги и валили в грязь
забавы ради, подкарауливали его сон и мысли, допытывались до его сути и пытали
его самого. А он их ненавидел, ненавидел, ненавидел, равно во всех пробуждениях,
и помнил о своей ненависти, ел и спал с нею, вдыхал с рождением и выдыхал у
кромки воды, провожая своих подопечных на паром.
Он не ждал подобно отцу и прочим. Никто не придет вершить суд и спасать
гибнущих пастырей. Никто не станет переписывать судьбы и открывать окна в нужный
момент, дабы из мертвеца сотворить паралитика, а из яблок – мандарины.
Вера во имя веры? Натянутая на глаза темная повязка и рукой для верности
придавить?.. Но глупо не пользоваться зрением, не родившись слепым. Мало
умаслить свой путь иллюзиями небесного присутствия, как женщинам верить в
эмансипацию, а детям – в чудеса, мифы рассеиваются на рассвете – жена получает
по зубам и идет мыть посуду, соседский мальчишка достоверно расскажет, никакого
волшебства нет... Он не верил и не пичкал себя успокоениями неведомого
присутствия. Никто не присутствовал, когда его втаптывали в дерьмо или ставили
на пьедестал, только зеваки, он сам и участники процесса. Даже отец его не ведал
всего. И он шагал и шагал бесконечной порукой, поедал дерьмо или подставлял шею
для лавров, стиснув зубы и не оглядываясь. Никто не придет. Ну и ладно.
Нет бога, но сомкнутые смертью веки ничего не вершат. Короткое забытье и
снова в строй, тянуть свою лямку, воплощать предначертанное задолго до самого
грандиозного взрыва, породившего мега-звезду. Ненаписанное невозможно исправить.
Нет спасения и нет покоя.
У каждого своя роль, его удел - водить овец на водопой. И, пожалуй, это
лучше, чем при отце прихлебалой с надутыми щеками записывать его бесценные
заметки о грешности всякого сущного от человека? Слушать нескончаемые мольбы о
местечке на пароме? Или обезуметь, проникнуться симпатией к своему стаду и со
слезами провожать каждую порцию отбывающих; воздушные поцелуи, приливы тоски,
романтические сентенции и проникновенные напутствия.
Он не выносил своей участи, своего отца, паром, обитателей отеля, просто
людей и все, все кругом в воздухе, воде, в земле и в небе. Но что он без них? И
он презирал сам себя, зная, он такой же, как они - безголосая, безмозглая овца, и
предпочел бы ничего не менять.
На окраине леса в покосившейся избушке проедала последние зубы древняя
ведьма. Хромая и морщинистая, как изрытая червями почва, она питалась древесной
корой и листьями и отощала как кочерга. Звери и птицы ее не боялись – она их
лечила, вела с ними разговоры, будто со своими детьми и путала охотникам следы,
уводя добычу из-под носа. Когда-то она обитала среди людей, но они ее выгнали, и
теперь ни одна живая душа не ведала об ее лачуге, спрятанной мхами и липовыми
ветками у самого берега озера. Случалось, кто-нибудь ненароком задевал ее жилище
плечом или башмаком, принимая его за ствол дуба или насыпь, и недовольная
старуха плевала ему в спину. И на том месте вырастали у человека бородавки, а в
дому его повсюду вылезали поганки и лишаи.