Верховный
первосвященник полусидел, утопая в подушках и складках постели. Обеими руками он
придерживал хрупкую скорлупку своего черепа. Его терзала мигрень. Звуки и
движения прокладывали в голове свежие бороздки и трещинки, скорлупка грозилась
не удержаться и шквалом стеклянных осколков нашпиговать дно его глазниц. Подле
его ложа на низеньком колченогом табурете сидел Алкоголик. Завидев Вожака, он
сделался непроницаемо холодным и насупился.
«Странно»,
- подумал Вожак.
- Не шуми,
сын мой. Даже твои мысли буравят мне лобные доли. Я очень болен.
- Дурной
сон? – уголками губ усмехнулся Вожак.
Папа
нахмурился.
- Я согласился принять тебя, ибо ты сказал, дело безотлагательное.
- Да,
отец. Разреши приветствовать тебя, - он отпустил низкий поклон, - и тебя, добрая
госпожа, - повернулся он в сторону Алкоголика.
Тот
вздрогнул.
- Как я
могу быть одновременно бабушкой, отчитывающей внука и сорванцом, укравшим
яблоки?! – вскочил он. – Почему все здесь считают меня доброй?
Папа
болезненно дернулся и простер руки.
-
Пожалуйста, не кричи, добрая госпожа. Мы все здесь добры. Но доброта наша
меркнет в сравнении с моим сыном, он – подлинный кладезь милосердия.
- Разве? –
просил Алкоголик. – Ты рассказывал, он презирает людей.
- Да, -
согласился Пий IV. – Но это и есть доброта в высшем смысле. Он добр к земле, к
зверям ее и птахам ее, и люди для него от листвы не отличны. Вы вот как к листьям относитесь,
добрая госпожа?
- Пожалуй,
что прохладно.
- Вот. И
сын мой заблудший среди крон липовых телес не различает и познать не стремится.
Его доброта высшая, поверх макушек и сквозь сердца человеческие.
Алкоголик
сел притихший.
- Это все
ваши дела, семейные. Я тут спорить не уместен. В одеждах целлофановых мои сыны
мчатся в глубины космические, - напел он. И сник под страдальческим вздохом
понтифика.
- Может,
слово мне все-таки дадите? – вмешался Вожак. – Мне ваши перепалки слушать не с
руки. Я пришел откупить у тебя Чиновника, отец мой.
- Почему?
– его святейшество бережно потер разламывающиеся виски. Спор нафаршировал его
лоб свинцовой дробью, и он боялся даже поморщиться и говорил, почти не двигая
челюстями. – Ведь он неудачник! Зачем ты просишь за неудачника?
- В этом
как раз и сказывается моя наивысшая доброта, - не скрывая иронии,
продекламировал Вожак. – Совсем ты загонял старика. Никакого уважения к немощи.
А он, между прочим, пошел остальных искать, о себе совсем не думает. А это ведь
я должен всех собрать и самолично отвести на паром. Ни разу такого не случалось,
чтобы подопечные мои куда глаза глядят разбредались. Так я их всех побросал и к
тебе пришел. Хоть и следил он за мной и пасквили сочинял, но все равно старикан
непропащий. Отпусти его.
- Ты ли
это, сын мой? – приподнял понтифик бровь и тут же съежился, пригвожденный волной
раскаленной боли.
- Он
самый. Отдашь старика?
Папа
погрустнел.
- Не могу.
Сам знаешь, что не могу. Он членовредительствовал над вами, согрешил тщеславием,
пресмыкательством, алчностью и лжесвидетельством. И цыплят поедал с аппетитом
ежедневно с вином и травами, а по пятницам с чесноком! – он занес поверх одеял
карающий перст, но вспомнил о мигрени и плавно опустил руку.
- Прости
ему, - настаивал Вожак.
- Нет. И прочие, раз сами разбрелись, не видать им парома. Ты свободен, сын
мой. Иди своей дорогой. Встречай новых постояльцев или оставайся со мной.
Следуя…
- К черту!
- Как можно сын мой!
- К черту!
- Довольно богохульствовать! Не я устанавливаю правила…
- К черту
правила! – топнул ногой Вожак. – Все можно исправить. Я их не брошу.
- Как не
видать парома? – робко воспрял Алкоголик. – И мне тоже?
- А тебе и
подавно, добрая госпожа, - зашипел на него Вожак, - неча яблоки таскать из
соседского сада.
Алкоголик
замахал руками и выбежал вон из спальни, жалобно всхлипывая.
- Он
окончательно тронулся, - усмехнулся Вожак, - зачем ты так над ним измываешься?
- Исцеляю
его от греха гордыни и наушничества, - по складам произнес папа, усыпляя боль
плавной речью.
Вожак
хмыкнул.
- Отпусти
старика, - повторил он. – К черту правила.
Пригоршни
ядовитых шипов усеяли затылок папы. Он застонал.
- Иди, сын
мой. Я подумаю.