Злоключения с альбатросом утвердили в Марте неприязнь к пернатым. Она готовила
обед, напевая. Дело спорилось, обед подавался четко по расписанию. Хлопот
немного. По утрам она находила пять освежеванных и приправленных курят на
подоконнике своей нехитрой кухоньки. Швырнув их в кипящее масло, она с наслаждением тыкала их
вилкой, давила крышкой, день за днем упиваясь их огнедышащей смертью. Птицы, ненавистные и сладостно дохлые. С понедельника по вторник – с травами, по
пятницам – с чесноком. Доведенная до механики, процеженная, укатанная,
выхоленная, радостная повинность.
Приготовление занимало ровно тридцать две минуты и восемь секунд, включая сервировку. Все прочее время она посвящала натиранию
плиты и кафельных поверхностей, мытью пола, укладыванию салфеток по вазочкам –
соберет, рассыплет и по новой, затем потрет какое-нибудь одной ей видимое пятно на стене, - так и день пройдет.
Праздность строго каралась, неважно, есть у тебя работа или нет.
Марта выкладывала цыплят на тарелку и разносила по служащим. Порция – тушка
среднего постного цыпленка, запекшаяся горстка пряностей, три средние
картофелины, чайная ложка подливки сверху. Расстояние от края тарелки до цыплячьей
ножки не более двух пальцев шириной. Горлышко всегда загнуто внутрь. Легкая
корочка, но не до углей.
Работа не
пыльная, ей по душе.
Понедельник, вторник, среда, четверг. В пятницу к горстке пряностей прибавлялся
зубчик чеснока, единственный, деликатесный. Чеснок по пятницам, ведь суббота –
нерабочий день. Дабы не отравлять труд окружающих зловонным дыханием. Да и
негоже специями растравлять аппетиты работников. Все-таки, на всех – одна
женщина.
Обедали
возле остывающей плиты за столом, едва уместившимся за отгораживающей конторки
фанеркой. Марта ставила перед каждым тарелку, улыбалась, делала книксен и
уходила. «Опять курица?» - всякий раз вытягивались лица. Странный вопрос, но
некоторые еще надеялись на перемену блюд. Однообразие убивало. Но роптали про
себя. За отказ от еды или нагоняй поварихе драли клыки. Процедура удаления
зубов в сравнении с пресной едой перевешивала по тяжести жертвы. Девушку жалели, потому, не
мешкая, хватались за вилки и сноровисто включали челюсти.
Ели молча.
Чиновник произносил застольную речь – благодарил собравшихся за возможность
разделить с ними трапезу и краткий отдых. Он не делал для себя исключений и
обедал с остальными, не забывая отпускать комплименты ее стряпне. Хвалить
повариху считалось признаком хорошего тона. Прочие угодливо подхватывали и
кивали.
Марта собирала похвалы, складывая по их числу изюминки в огромную жестяную
банку. Шли дни, куры жарились, банка пополнялась. Жестянка наполнилась на треть,
когда ей приснился мандариновый голубь, клюющий крошки подле ее ног. В
пупырчатых перьях, брызжущий окрест цитрусовым ароматом, бойкий, роскошный,
вздорный, яркий, надменный самец. И все расступались перед ним, и солнце
освещало его как горную поляну. Марта проснулась в слезах, не поймав его в свою
восхищенную ладонь, не наглядевшись всласть. Сон оказался чересчур коротким.
Она проснулась обновленной.
Марта
вновь прониклась к птицам симпатией, ей стало жаль цыплят. В каждом их трупике ей чудился
тот ускользнувший мандариновый голубь. Восхитительный и бесподобный. У нее руки
опускались при виде освежеванных кур.
Она молила Чиновника изменить меню, вызывалась чистить рыбу и потрошить
свиней, лишь бы не птичек, только бы не ежедневно швырять их влажные расхристанные
трупы в кипящее масло, тыкать вилкой и давить крышкой, во всякий день с травами,
а по пятницам - с чесноком. Ей дергали зубы за неподчинение и саботаж, публично осуждали и урезонивали, но она настырно портила еду - испепеляла ее до головешек, а затем хоронила птичьи
тушки в цветочных горшках или выбрасывала за окошко, а сама все требовала карпа или
отбивных.
Стряпать дозволялось только ей, назначенной вердиктом Чиновника, без права пересмотра и прекословия. Приносить пищу с собой в контору
Чиновник не дозволял. Бунт Марты обрек остальных на лишения. Служащие голодали.
Они подъели даже изюм из банки и муку, тощали и чахли, со жгучей слюной
вспоминая некогда отвращающую курятину, плача в туалете, утирая рукавом
поплывший нос.
Вышибала пару раз падал в обморок, страдая сильнее прочих. Алкоголик давно
уже не причмокивал ее ляжкам. Вожак ходил бледный. Лишь Чиновник, приносящий в
пластмассовом кювете говядину с овощами, - как ведущему ему следует сохранять
трезвость мыслит и полный желудок, - не претерпел изменений в весе и настроении.
Марта знала, сколь отвратительно ее поведение, но упрямо продолжала изводить
продукты. И так продолжалось бы еще долго, благо, времени у них всех хоть отбавляй. Но лень ее заела вчистую. Совесть обмануть любому подвластно, а победить праздную скуку - только избранным, и не далась ей сия наука. Она сидела сиднем и тосковала по хлопотам и жирным потекам на кафеле. А чем еще занять себя? Кур ей больше не отпускали, только и оставалось забот: мечтать о голубе, да утирать слезы и кровь из ран – три передних и два задних зуба за провинности.
И наблюдать за страданиями отощавших товарищей.
И она
сжалилась или сдалась, противная сама себе. Надела фартук, разожгла плиту. И со
слезой и мукой вновь швыряла безжизненные цыплячьи тельца в кипящее масло,
протыкала их вилкой и плющила, накрывая сковороду тяжелой крышкой. Четырежды с травами, а на
пятый раз – с чесноком.
- Так терзания наши совершают круг, – нравоучительно провозгласил Пий IV,
услышав эту историю от Чиновника.