Вышибала
ходил на службу, не касаясь земли. Он почитал Чиновника, ревностно поедал цыплят
и безукоризненно исполнял свои обязанности. Он драл зубы без остервенения, но со
значительностью вершителя важного дела, прикусив язык для критики и похвальбы.
Но влекли его к карательным действиям отнюдь не садистские наклонности. Вышибала
до смерти боялся дантистов и с готовностью занял место палача, получив
освобождение от юдоли жертвы, ибо экзекутора запрещалось наказывать, используя
его же методы. Его допускалось высечь, морить голодом и запирать в каморку с
муравейником в полу, но его рот оставался неприкосновенным. Справедливый
Чиновник избавил его от подобной муки.
Ежеутренне
он получал в канцелярии три поименованных талона и терпеливо ожидал прихода
Чиновника, разминая мускулы и натирая инструмент. В своем ремесле он пользовался
щипцами для сахара с расплющенными долгими стараниями наконечниками. Он выбрал
их, покопавшись в ящике для инструментов, заботливо предоставленном Чиновником.
Выбор невелик – пассатижи, пинцет, гаечный ключ да клубок пеньки. И Вышибала
остановился на щипцах, наиболее гуманных, по его разумению, для поставленной
задачи.
Появлялся
Чиновник и с пристрастием изучал Летопись дня, куда без обиняков вносились любые
детали: и значительные проступки, и мелкие оплошности, и слова, и выражения лиц.
По окончанию чтения Чиновник торжественно оглашал свой вердикт и собственноручно
заносил в талоны, не доверяя никому это ответственное задание. Никто точно не
знал, чем он руководствуется при назначении наказания, и почему за одну и ту же
провинность Вышибале случалось драть разное количество зубов, но никто не
осмеливался глубоко думать в этом направлении. Чиновник повелевает ими
справедливо, и кары их заслужены. В этом никто не сомневался.
И они с
удвоенным рвением исполняли свои обязанности. Но, как бы служащие не старались,
ни единого дня не обходилось без экзекуций. Во всем обвиняли Вожака.
Именно Вожак вел Летопись. Он писал ее от звонка до звонка, тщательно выводя
буквы, с потливым лбом и засученными рукавами. Он фиксировал и линовал
досконально все. Но, не взирая на эти усилия, ни разу его Летопись не показалась
Чиновнику достаточно полной и достоверной. За искажения действительности
напротив его имени в талоне всегда стояла цифра 2. Вышибала лишал его двух зубов
по своему выбору. Обыкновенно он щадил Вожака и драл передние, но порой Чиновник
инспектировал отправление правосудия, и приходилось ковыряться с восьмерками.
Марту
наказывали наравне с мужчинами, не делая ей поблажек. Для Вышибалы она – легкий
случай, ее зубы едва держатся на своих местах, в отличие от Алкоголика, у кого
редко удавалось достать целый зуб, не расковыряв полчелюсти.
Ответственность занимаемого поста начисто выхолостила его порывы к Марте. Он
воспринимал ее вторым талоном, подопечной, частью работы, искренне забыв иные
мотивы. Мертвецам и палачам похоть не к лицу. Он даже перестал различать ее
наряды и почти не слушал ее жалобы насчет нескончаемых кур…
По
завершению работы Чиновник сдавал талоны и предъявлял зубы в бухгалтерию.
Алкоголик сверял, все ли правильно, отмечал в своих бумагах. Вожак, увидев
поднятым указательный палец Алкоголика, указывал в Летописи соответствие, когда
Алкоголик поднимал мизинец, Вожак отмечал на страницах Летописи выявленные
погрешности. Это в теории – Вышибала оказался идеальным экзекутором, и мизинец Алкоголик еще ни разу не показал.
Трофеи
рабочего полдня Вышибала хранил, хотя они теряли всякую ценность на следующий
день и не представляли интереса для статистики Алкоголика.
Он мечтал, уйдя на пенсию, в полном соответствии с обрядом похоронить
результаты своего неблагодарного труда. Не набожный, но и далекий от научного атеизма,
Вышибал верил: их поруганные тела валяются в сточной канаве, без могил и
почестей, позабытые, и оттого привидениями, застрявшими между мирами, в неприкаянном беспокойстве бродят по коридорам отеля. Но он исправит
ситуацию. Кому как не палачу отведено спасти их всех? Частицу каждого из них он предаст земле, искупая вину за себя и других
сквозь муки совести и причиненной боли. Прах к праху, и души их засим устремятся к
небу.
И придет им всем успокоение.