После завтрака папа повел Алкоголика на паром. Они шли и шли по пыли и зною
мимо вьющейся очереди безмолвных теней. Каждые сто метров они останавливались, и
Алкоголик поправлял носок в башмаке, натиравший ему ногу.
- Да
снимите вы его! – уговаривал понтифик. – Здесь все хотят босые, никто не
заметит.
- Нет, –
упрямился Алкоголик. – Я хочу пройти к парому в страданиях.
Папа
пожимал плечами, и они брели дальше.
Близость
парома сотрясала Алкоголику поджилки, он притормаживал бы и чаще, но ему жаль
терзать суставы смиренно вздыхающего старика и стыдно обнаружить трусость. Пот
крупными градинами сползает по носу, затекает солоноватой слизью в рот, рубашка
набухла и отвратительно пахнет страхом и болью, как в приемной ветеринара, где
только что умер, захлебнувшись рвотой, щенок, и посетители и их питомцы замерли
в немом ужасе… но он заносит и ставит ногу, еще и еще... Земля, топкая и
гуляющая пьяной тюремной баландой, отзывается на его шаг ехидным присвистом. Но
паром ждет его, и он достигнет конца выстроившихся в шеренгу призраков. Ему
мнится, это они проникли в его башмак и грызут потрескавшимися зубами щиколотку,
опутывают усталостью икры, ссыпают песок между пальцами. Это они, желейные
огрызки костей с запавшими ртами и подернутыми ряской глазницами, стращают его
жуткими видениями, елозят под рубашкой и нашептывают в уши «беги». Папа движется
невозмутимо, призраки не трогают его немощь, вся их изобретательная зависть
направлена на его, Алкоголика, складное, закаленное гольфом тело.
- Долго
еще? – спрашивает он, содрогаясь.
- Почти
пришли, – отзывается его спутник, но шлейф фантомов вьется вперед, дальше и
дальше, куда хватает глаз, и упирается в горизонт, размазывая его линию
колышущейся вязкой овсянкой из супницы.
Путь занял
все утро и день, и вечер уже машет им издали.
Это не
взаправду, думает Алкоголик. Пожилому распорядителю невмоготу ежедневно
преодолевать такую дорогу. Меня обманывают, я не увижу паром…
После
завтрака папа повел Алкоголика на паром.
Путь к нему от стола продолжали фруктовые и цветочные гирлянды. Райские
пташки роились над ними, усиливая исходящий от их гроздьев сладковатый дух:
кардамон, смешанный с арахисом и ванилью, плюшки с корицей из французского кафе
на углу, воскресные мамины пончики с маком, присыпанные сахарной пудрой,
лакричные фигурки в кульке, высыпавшиеся из кармана монпансье, цукаты в яблочном
пироге... Конфеты, торты, мороженое, - все сласти его детства разом ударили в
ноздри… Будто он совершил массу полезных дел разом: помог старшим, выправил
аттестат, вовремя лег спать, убрался в комнате, полил чахлое деревце, стоящее в
треснувшей кадке посреди каменного двора, усыпанного мандаринами, и заслуженная
награда как из рога изобилия покрыла его плечи и макушку восторженным глюкозным
дождем.
Алкоголик разулся и ступал взволнованными ступнями по влажной земле. Он идет
на пикник, размахивая корзинкой с лакомствами, под ногами разбегаются
яблоки-немандарины, няня вынесла чахлое деревце в треснувшей кадке на солнце и
повязала атласную ленту на его маковку.
Голова пустилась в шоколадно-кремовую мазурку, хотелось расцеловать бодро
ковыляющего впереди старикана, птиц, гирлянды, щербетовые балюстрады и даже
служку, удрученно плетущегося в хвосте их сказочной процессии.
- Вот и пришли, – гордо махнул папа в сторону причала.
- Так быстро? – удивился Алкоголик, вырванный из объятий своих розовощеких
приторных фантазий, оглядывая строгую линейку умытых и сосредоточенных ожиданием
прихожан. Их лица баюкало опечаленно назидательное выражение отрешенной надежды,
пальцы теребили четки, края рукавов, пуговицы, оборки, локоны, мочки ушей,
воротники, фруктовые вьюны, перья, мандариновые шкурки, - выдавая и тут же
пряча нервозность и нетерпение, но при появлении господина главного
распорядителя, решавшего сегодня утром их судьбу, они явили наружу светский
камень и протокол.
- Да, всего минута и мы на месте. Я бы и не смог добираться на службу длинной
дорогой. Суставы, колени, – покачал головой понтифик.
Тени сгущались. Их нагнал вечер или неотвратимость переправы. Они шуршали
скорбными губами – чахлыми октябрьскими листьями липовой аллеи, опадали и
поднимались сквозным холодком реки. Среди них выделилась колченогая женская
фигура с тусклыми редкими волосьями, собранными в съевший набок кокон и,
покачиваясь, западая волнообразной спиной, миновала, пройдя Алкоголика насквозь,
не обращая внимания, бесшумно ускользая в мутноватых водах заводи.
- Кто это?
- Еще одна заблудшая душа, - отвечал Пий IV. – Прижизненно обделенная и
погрязшая в ереси.
- А что с ней не так?
- Она боялась запахов.
- Запахов?
- Невежливо переспрашивать верховного первосвященника Вселенской Церкви! –
одернул Алкоголика служка.
Папа собрал лоб в примирительную мину.
- Ничего. Странно, но она не просится на паром. Но ходит вокруг, ни дня не
пропустила.
- А где же паром? – топнул ногой Алкоголик. – Мы все идем и идем, целый день
в пути, а парома все нет!
- Да вот же он, - ткнул папа перед собой.
Заиграл оркестр. Хор маленьких мальчиков, обернутых в тщательно отстиранные и
накрахмаленные рубища, исполнил приветственный гимн в честь господина главного
распорядителя. Девушки с распущенными косами вынесли угощение и кувшин с вином.
- О, да! – блаженно потянулся Алкоголик за стаканом.
- Не сметь! – резко одернул его папа.
Алкоголик выронил стакан, и тот покатился по пристани в реку.
- Нельзя ничего бросать в реку! – всплеснули руками девушки и бросились
ловить стакан.
Поющие мальчики разом умолкли и повернули голову на шум. Помогать не стали –
рукава на их спинах узлом стягивали их бесполезные для пения руки в огромные
напомаженные банты, походящие на жесткие крылья стрекоз.
- О, он упадет, они не успеют его поймать, - прошептал бледный испуганный
служка за плечом Алкоголика.
Стакан, звякая и ухмыляясь, лавировал между жадных и угодливых девичьих
пальцев, объезжая неровные доски причала, башмаки ожидающих в очереди,
треснувшую кадку с чалым деревцом, поставленную у самой воды и с жизнерадостным
плюхом погрузился в мутную реку.
- Это конец, - сказал папа, снимая с головы тиару.
Колченогая женщина, выкупавшись, вылезла из реки и подошла к Алкоголику. В
руке она держала до краев наполненный стакан. С ее намокшей сползшей на лоб
прически текли ручьи, они капали в стакан, смешивая обрывки ее волос и его
содержимое в неразлучную слизь.
- Это мои околоплодные воды. Пей, - произнесла она протяжным голосом няни,
раскидавшей с утра пораньше мандарины по сырому каменному двору и зовущей его на
прогулку. Он слышал их далекий аромат из окна.
Тени, забыв о паром, обернулись на них, и в их затянутых тенетами глазницах
мелькнуло вожделение.
- Не могу, - еле дыша, отвечал Алкоголик, - меня вырвет.
- Это лучше виски и крепче бурбона, - настаивала она, облизывая запекшиеся
тиной губы.
- Выпьешь это и забудешь о пароме, - нараспев провозгласил понтифик.
Тени, сглатывая слюну, кивали его словам.
- Нет! – решительно отказался Алкоголик. – Я не затем проделал столь долгий
переход и почти до костей стер ногу. Я пришел увидеть паром, а не забыть его.
- Но тебя мучает жажда, - вкрадчиво уговаривал папа. – Мы шли по пыли и зною
все утро и день, и вот уж вечер наступил… Выпей.
- Выпей, - вторила женщина, откидывая со лба прилипшие пряди и обдавая
Алкоголика брызгами.
Мандарины скачут по каменному двору мячиками для гольфа, распространяя вокруг
манящие запахи свежесорванных яблок. Будущее выстилается складной пеленой
выверенных подсказкой событий. Она колченога, пусть, в кровати этот изъян
незаметен, волосы редкие – не страшно, он знает отличное средство от этой
напасти: настой из корней лопуха и брить наголо несколько раз, постой! волосы
здесь не растут, - не важно, лысой ей даже лучше - соблазнительные округлости
черепа, и хлопот меньше – где здесь найдешь лопухи, сплошь яблоки да чахлое
деревце в треснувшей кадке, они займут покосившийся домишко на опушке, вокруг
липы и поганки, пруд, он накрасит ее, она обернется прехорошенькой, почти как
Марта, Марта, кто это? ах, да Марта, нет, эта станет краше и не такая глупая, он
сделает ей палку, и вот, она уже почти не хромает, вечность, спящая на коленях с
вязаньем, они не кончатся ни завтра, никогда, зачем искать, нет никакого выхода
и парома, Вожак прав, это фантазии, другого берега не существует, как и новой
судьбы и свежего тела, и вот она, колтуны пакли намокли на висках, мерзкая и
воняет, но он не выше, хотя и не боялся запахов, чего же он боялся тогда неважно
бессмысленно напрасно…
Алкоголик берет из ее рук стакан и залпом опрокидывает его содержимое в
глотку.
- Это конец, - сказал папа, снимая с головы тиару.
После завтрака папа повел Алкоголика на паром…