На заре Вожак направился в конференц-зал. Он верил, прочие обитатели отеля
уже ждут его там, обессилившие бессонной тревогой за Алкоголика, растерянные
переменой в Чиновнике и конторском укладе. Они протянут к нему тоскливые руки,
ища опоры, совета и защиты, веря в искренность его намерений и силу ума. И он,
Вожак, поведет их навстречу новой жизни, иного мира без страха и наушничества,
бесконечно прекрасного, нескончаемо мудрого, неизмеримо светлого… И…
-
Аплодирую стоя, - раздался ехидный голос Чиновника. Он встретил Вожака,
фамильярно раскинув ноги на табуретке - той самой, принесенной Вышибалой для
Марты в их первый сбор.
- Чему
именно? – холодно спросил Вожак.
- Вы так
юны, и все ваши чувства жирно написаны на лбу гуашью. Ищите славы и преклонения?
Хм. Это от неопытности. Знайте же, славу и преклонение нужно отвергать, тогда вы
станете подлинным авторитетом. А так – вы ничем не лучше меня, матерого шулера,
меняющего апельсины на мандарины и обратно, лишь бы получить навар.
- А что,
больше никого нет? – испуганно огляделся Вожак, не слушая стариковской болтовни.
Чиновник проиграл и теперь, кусая локти, изливается желчью.
-
Разумеется, нет. Они испугались. Уверен, они уже далеко отсюда, бежали всю ночь.
- Думаешь,
они пошли к парому?
Чиновник
покачал головой. Они слишком трусливы. Скорее, Марта с Вышибалой удирают,
мелькая пятками, в направлении, противоположном парому.
- Но там
же ничего нет!
- Но
они-то об этом не знают. Эх, молодой человек, вы преждевременно стали
предводителем. Вам бы поучиться чуток.
- А вы что
же? Почему не бежали с ними? Выгоду ищите? – напустился на него Вожак. – Ни за
что не поверю в ваше благородство и бескорыстное желание спасти товарища.
- Ну, вы
уж право совсем меня принижаете, - обиделся Чиновник и резко встал, отшвыривая
табуретку, - я же не стрекулист какой-нибудь…
- Ага. Вы
– честный вор, знаю-знаю.
- Напрасно
вы так. Но я все равно с вами пойду.
- И давно
вы привязались к Алкоголику? – хмыкнул Вожак. – Надеетесь выторговать у моего
папочки местечко на переправу?
- Я
привязался к тебе, стервец ты этакий. Когда ты мне наплел, что ты - мой сын, у
меня в груди что-то лопнуло…
- Да ну? –
расхохотался ему в лицо Вожак. – Что же это могло лопнуть? Митральный клапан? –
и тут же снова сник, вспомнив, как его покинула едва завоеванная паства. Люди
столь неблагодарны.
- Пошли, -
махнул рукой Чиновник. – Пока мы здесь обмениваемся любезностями, хитрый
старикашка изводит нашего друга.
- Он мой
отец, между прочим!
- Конечно.
Как и я. Я вам безгранично верю, господин блудный сын главного распорядителя.
Примите мои нижайшие заверения в почтительности вам и вашему высочайшему папаше.
- Нет. Они
должны придти! – топнул ногой Вожак. – Будем ждать.
- Долго? –
хмыкнул Чиновник.
- Сколько
понадобится.
Минуты
повисли вязкими каплями, заснув в тягостном безмолвии отеля. Пустого как русло
пересохшей реки, ни былинки, ни дуновения. Но Вожак все еще упорствовал. Рассвет
окреп, и солнце взошло в полную силу, подняв столбами пыль и злость, затекли
ноги, и это глупое затягивание угнетало их обоих.
- Долго
еще? – повторил Чиновник, не выдержав первым.
Вожак
понурился и сжал кулаки. Он презирал человечество. Его дряблую отечную плоть,
нуждающуюся в постоянном мытье и отдушках – взлелеянную тюрьму, идола и
супостата; мятущиеся между инстинктами и страхами людские души, разложенные по
диванам психоаналитиков и попоек; рабские нити к обезьянам и летающим тарелками;
крикливых младенцев, поедающих собственные фекалии; усохших старцев с порожними
глазами; напоенных калорийной похотью и одиночеством теток, прогуливающихся
пятничными вечерами в парках; их самцов в засаленных жилетках с апломбом
завоевавшего связку бананов тарзана; доходяг, просиживающих геморрои в
продавленных офисных стульях; ученых с ядовитыми пробирками, уничтожающими
атмосферу; солдат с перекошенными кровью скулами и пальцами, намертво прибитыми
к спусковому крючку; студентов, претендующих перекроить этот мир в современный
формат при помощи газировки и виртуальных квадратов; пения и истоптанные коленки
священнослужителей, цепляющихся за призрачные оковы архаичных словес; - от мала
до велика, поголовно и без изъятия. Он презрел их, и отец выгнал его из своих
чертогов, заставил ходить по кругу сансары, соприкасаться и совокупляться с
ними, дышать их потом, делить с ними замкнутое пространство и топтать цветы,
разлагаться и насыщать осклизлых безутешных голодом личинок, убивать и спасать,
возвращаясь к началу и пускаясь сызнова в нелепые салки с вечностью. Отец
наказал его безжалостно, уповая на терапию времени и тесноты, но Вожак не
изменился и каждый последующий раз становился все нетерпимее и яростнее… Он со
злорадным умилением внимал сводкам массовых катастроф и стихийных бедствий,
перерождался в маньяка и террориста, прилежно очищал планету от человеческой
скверны. И тогда отец, ужаснувшись, бесповоротно отрекся от него и запер в
отеле. Нарек встречать и провожать к парому застрявших между тем миром и этим
скептиков и самоубийц, недобитых врачами калек и параноиков. И он как поводырь,
как собачонка безгласная прыгает между отелем и рекой: его не пускают обратно,
его не ждут впереди...
- Пойдем.
…Он грезит
в порошок растереть всякого из них, и старика этого, напустившего на себя
отеческую доброжелательность, - в пыль и по ветру – удобрять мандариновые и
оливковые монастырские рощи, но не вправе и рта раскрыть против своих
подопечных. А они считают его слабаком и растяпой, и ему след подыгрывать и
рисоваться жалким запутавшимся мальчишкой, и нынче он вынужден натянуть
сокрушенную печаль на лицо и с поникшими плечами плестись с Чиновником к
ненавистному папаше…
- Да будет
тебе убиваться, малыш.
И Чиновник взял под локоть безутешного, размякшего Вожака, бормотавшего «они
не пришли» и повел его знакомой дорогой во владения господина главного
распорядителя.