Алкоголик
блуждал по лабиринтам сознания, окончательно запутавшись в яблоках и
добрососедских госпожах. Где-то рядом бродили верные и простые ответы, и он это
чувствовал, но они не давались, ускользая змеистыми рыбами сквозь ладони. Флаги
на башнях при ближайшем рассмотрении оказывались дамскими панталонами, а
померанцевые хохотушки – крокодилицами. За спиной подзывали к разгадке, хлопали
ставнями окошки, но стоило обернуться - они запирались на все засовы и
показывали язык. Носом по ветру, он истер коленки в поисках верного следа, но за
каждым витком лестницы его лоб упирался в чугунную стену, грубо размалеванную
под скрывающие выход занавеси. Тупики и повсюду яблоки, градом стучащие ему по
затылку, приближающиеся шарканья колченогой походки, отзвуки хора, нагоняющие
клочья тумана. Издевательский Вожак последней каплей окончательно расстроил его
мысли.
Выбежав из покоев папы, он с воплями понесся по коридорам, клича Лайнеса и
Сальмерона, гнусных обманщиков.
- Вы
сулили мне райское блаженство! – вопил он. – Предрекали величие и почести! И где
это все? Где мое место на пароме?! Лучше за горсть медяков в палящий зной
продавать пончики на пляже, чем такая жизнь…
Иезуиты не
замедлили явиться.
- Ты точно
не хочешь колченогой женщины? – задал вопрос Лайнес. - Однажды ты полжизни
провел, разыскивая ее следы. Она и утопилась из-за тебя.
- Нет! Нет
и нет! Я не хочу колченогой женщины, питья из ее околоплодных вод, яблок и
общества римского папы! Лучше за горсть медяков бродить по раскаленной пустыне!
– повторил он и сжал кулаки.
Лайнес
кивнул.
-
Колченогая женщина, она не хочет тебя, пойди вон.
До них
донеслись звук приглушенных рыданий и удаляющиеся неровные шаги.
- Я тебе
нравилась только когда была молода! Это несправедливо! – крикнула она ему.
Лайнес
деловито записал в свой карманный блокнотик, произнося по слогам:
- Мать
Тереза - плюс одна единица. Специализация: утопление. Средства воздействия:
шепот и мутные воды.
- Ты это
серьезно насчет пляжа? – спросил Сальмерон, сглатывая слюну. Он обожал мучные
изделия и потому отказывал себе в них, истязая чревоугодие.
- В каком
смысле? – растерялся Алкоголик.
-
Продавать пончики в палящий зной взамен сидения в ногах папы среди мандариновых
яблок и яблочных мандаринов, да еще и в компании калечной женщины.
Согласен?
- А вы
можете? – облизал Алкоголик пересохшие от волнения губы.
Лайнес
кивнул. Они всемогущи.
- К
сожалению, ты слишком слаб, чтобы быть принятым в наш монашеский орден, потому
мы сами не знали, что с тобой делать, - продолжил Сальмерон. – И твое заявление
позвучало как нельзя кстати.
- Но я и
не помышлял становиться иезуитом! Я…
- Вот и
отлично, сын мой, - нахмурился Сальмерон.
Алкоголик
спохватился и принялся заверять его в нежелании кого-то обидеть, просто он не
наблюдает в себе силы духа, достаточной для столь решительного шага.
Монахи,
смягчившись, кивали.
- Ну, так
что, пляж?
- А мне
будут делать уколы? – еще колебался Алкоголик.
- Конечно.
Хоть каждый день.
- Дважды в
день. Утром и вечером. Иначе меня хватит нервное расстройство или тепловой удар.
Я к пончикам непривычный.
- Хорошо,
я распоряжусь, - кивнул Сальмерон.
- И…
- И?!
- Можно я
не буду прощаться с папой. И с Вожаком.
Иезуиты не
возражали.
И
Алкоголик с копченой шеей понес блестящий латунный противень в мир.
- Пончики!
Кому пончики? С шоколадом и арахисом. Отдаю за гроши.
Птичьей тонкости ноги топтали песчаную жаровню, погружаясь по щиколотку,
словно в кипящее масло, но он все шел, головой подпирая раскаленный солнечный
диск, по бескрайней пустыне чьего-то голода. Солдат, бредущий по колено в крови
и волочащий за собой перегревшийся детский волчок, пастырь, отправившийся после
причастия в дом терпимости, басом напевающий евнух, дантист с коробкой сластей
на изготовку…
И он ощутил себя счастливым и достаточным. Он вдруг понял: нет лучшей доли и
большего смысла, чем бродить по раскаленному побережью, разнося сладкий хлеб
страждущим. И в том его истинное предназначение. Он достиг цели без помощи
парома.
Его сомнения и тревоги остались где-то далеко позади, растворившись в мутных
составах околоплодных вод колченогой женщины, где-то там же, на дне стакана,
среди осадка и ошметков, плескались сожаления о Марте и раскаяние о его
опрометчивом предательстве Чиновника и их всех. Но околоплодные воды колченогой
женщины густы и непрозрачны, они надежно скрывают от совести его грехи.
Начинка огненной патокой слипала руки. Салфетка, монетка, пончик, обтереть
пальцы о фартук. Он подумал: «Надо было проситься разносчиком газет». Почище, на
салфетку и фартук меньше движений. Но даже эта маленькая червоточина не омрачила
его радости, он широко заулыбался, газеты – не хлеб, никакой пользы, туалетная
бумага полезней газет, и, поправив на поясе холщовую торбочку с мелочью, он
зашагал вперед.
А сверху, далеко и неподвластно, притаившись у окуляров, Лайнес и Сальмерон
делали ставки на сбыт мучных изделий.
- Кому пончики? Пончики.