- Как вы сегодня? – заря, роса и почтенный господин в очках, перчатках и
льняных штанах. – Вы, мадам, а вы, мадам?
Цветник переполнен. Гортензия, магнолия, тюльпаны, рододендроны.
Выпестованные, преображенные в культ.
В ботанике он не сведущ. Проповедуя интуитивное познание, он по зову души, в согласии с ветром, почвой и удобрениям корпит над кустами неутомимой пчелой.
Спозаранку он приходит убедиться в отсутствии у растений шансов для
бегства за ограду, в прожорливости тли и мимолетности благоухания. И ни единому
научному трактату непосильно изменить суть созидаемых им вещей.
Он поздоровается с каждым произведением селекции, почвы и лейки и отправится
завтракать. Два яйца в мешочек, гренки, остывший за газетой кофе. Газете давно
пора на пенсию, она осыпается на сгибах и желчна лицом, но господина это не
заботит. Он открывает, перелистывает и механически исследует страницы
единственного издания, искренне убежденный в ненужности свежих новостей,
излишков информации и прочего вмешательства в его уклад. Гренкам он предпочел бы
пончики, а запасы кофе спустил бы в унитаз, но в ограниченном правилами
распорядке его дня одно четко и неизменно следует за другим, и малейшие
изменения повлекут обвал всей цепочки долженствования и непреложности, и грянет
хаос.
После утренней трапезы он выходит в сад и усаживается на лавочке. Он
раскладывает свои сокровища и до звезд перебирает, дует на них, протирает
ветошью, любуется, трепещет. Их пять, взлелеянных, вымощенных плитами, прибитых
железными гвоздями толщиной в дуб, запертых на тысячу замков, охраняемых ордой
церберов, украшенных витражами и готическими колоннами, сдобренных корицей и
цедрой, расцвеченных в радужные полутона, ароматизированных и глазированных.
Пять опор, атлантов, столпов, дамб, зиждений его жизнеследования и
кислородопоглощения. С полудня до заката он вновь извлекает их из потайных
сундуков памяти, заново пережевывая и насыщаясь.
Сокровище раз.
Пруд с утками, камышами, ряской, ивами, лягушками и рыбешкой, выпрыгивающей
из воды и жадными губами цапающей мошкару. Он заходит на третий круг прогулки,
обнаруживает липу у самого берега и, опираясь о ее шершавое тело, уходит в
созерцание и покой. Он перестает замечать гам и прохожих, ладони его сливаются с
древесной корой, а мысли истекают глубоко и неспешно. В постижении минуты
незаметны, время сливается с воздухом и листвой, и облака смотрят на него с
водного зеркала безмятежно. И…
- Купите черники! – в третий раз раздается у самого его уха. Он бесконечно
далек от мира и потерянно озирается, ища источник вмешательства.
Это перемазанный передник и теребящие его сизые пальчики в ссадинах и
порезах, испуг, юность, напористость и смятение. Секунда, другая и он чувствует
притяжение земли, его выталкивают небеса и кроны, он летит в бездну, в тюрьму
своего тщедушного порыва, в цель, в брен, во прах...
Еще мгновение он колеблется, но черничные исхудавшие пальцы настойчиво ерошат
передник. Он отталкивается и летит вниз, сокрушаясь к перемазанным глиной босым
ступням.
Он пал и скупит и выпьет всю чернику, испуг, юность, напористость и смятение.
До дна, вчистую. Жадно глотая, не жуя, не размешивая и не переводя дух. И,
сомлев и заскучав от этой гонки за ускользающей свежестью, сбежит спустя шесть
веков-месяцев, стремглав, безоглядочно оставив довольственность, устойчивость,
хищность, алчность, пресыщенность и разбухшую чадом утробу.
И лишь в тайниках, в ежедневную старость возрадуют его короткие вспышки
сочленяющихся ладоней и древесной коры, облаков и водного зеркала. И черника,
досадно помешавшая его вознесению, - непрестанным укором его слабоволия…
Сокровище два.
Тот же пруд спустя двадцать лет. Прожорливые мальки, квакши, осыпающиеся
камышовые свечки, мертвая липа, старый друг, накренилась и брюзжит рассохшейся
поясницей. Ствол разломился надвое и в его сердцевине произрастает нахальная
сочная поганка с вызывающе задранной шляпой, в накрахмаленным жабо, стройная, в
зените спелости, бросающая вызов смерти. И в видении укоряющей памяти
перепачканные черникой руки вновь елозят по переднику, и он идет навестить ее
жилище с пучком герани в окне, запахами пирогов с зайчатиной и неубранной
впопыхах постелью.
Но дом необитаем, запущен, позабыт. По углам гуляет ветер, пауки хихикают над
растерянностью визитера. Ни обратного адреса, ни единой фотографии на выцветших
обоях.
Сокровище три.
Гадания на кофейной гуще, чет-нечет, облетающие ромашки, пугливые коты, Таро
и замотанные в балдахины чаровницы, мотающие перед его носом шарики на нитке.
Приметы, оракулы, предсказания в пыльных банках, подворотная хиромантия, жженые
перья и досада…
Частные сыски, смазанные негативы, тайные знаки и умозаключения, запутанные
истории, несуществующие адреса, взрытые ящики, чужие письма, оскверненные кости,
явки, штаб-квартиры, пароли, провалы, погони, паранойя...
Без ответа, малейшего намека, просвета.
Есть ли и кто его наследник?
Сокровище четыре.
Запоздалые сожаления. Угрызения, заломанные руки. Вспышка мозга: не дано и не
предвидится иной женщины, и след ее потерян во временах, в камышах, в дыхании
липовой кроны. Бунт. Юбки, притоны, трубки, кальяны... Суета.
Сокровище пятое.
Он не стар, не согбен, не смят. Виски не прорежены, лоб не изборожден.
Несметица оленьих троп и вероятностей. Время и силы в котомках и за пазухой. Но
ни задора, ни куража, ни вспышек, ни плясок. Вот она зрелость – вбитые в землю,
причесанные и надушенные стремления, укатанные дороги, ремни безопасности и
горячий чай в термосе. Жизнь протекает в стоячем водоеме, вяло перемежая слои
ряски и тины.
Отрадны, цветны и пряны лишь воспоминания, и он заселяет пустующий дом возле
пруда и мертвой липы - предаваться им без помех.
В решенный день он идет к воде.
Погибшее дерево спилили, пришел конец и настырному грибу. Он смотрит в свое
отражение и видит монастырские своды тоскливой готики и умраченья, без мышечного
вздрога, свирелей в аорте, вне навзничной беготни, покойничьи светелки под
каждым ребром.
Он садится перед прудом на колени. Ставит бумажный кораблик на воду. Медлит и
страшится, но все же разжимает руки. И отпускает на прихоть течения маету и
заботы последних лет и ту, ненайденную женщину с ребенком, последнее свое и
единственное беспамятство. Зная, другого ни острого, ни сладкого не пошлет ему
случай и природа, и все же машет уплывающим парусам, и страсть его уносится
вдаль, впивается в небо, стремясь пролиться колючим дождем над снежными
вершинами Альп.
Солнце, позевывая, отходит ко сну. Почтенный господин тщательно упаковывает
свои богатства во все одежки, на все замки. Закончив, идет пить чай с мелиссой и
абрикосовыми кексами. Три кекса и две чашки. Неукоснительно.