Он родился в обстановке, не побуждающей к развитию высоких душевных качеств.
Мать его - увядающая алкоголичка. Отец участвовал в его судьбе лишь на
зачаточной стадии. Его появление не отметилось ничьим радостным возгласом, и рос
он без присмотра и бдения, не осаждаемый врачами и назиданиями. Черствый хлеб да
колотушки – верные спутники детства, как в биографии вождей и миллионеров. Но он
разительно отличался от духовных лидеров и набитых кошельков. В нечитанных им
учебниках это диагностировалось олигофренией. Но поскольку для семьи глубины его
разума оставались за порогом волнений, сохраняя их по всякому поводу к нему безучастными,
душевных шрамов, тревог и гари относительно своего положения в мире он не
осязал.
Утешительной сенью в его тяготах приходила к нему мать Тереза, гладила по
голове и шептала ласково и проникновенно. Он подсмотрел ее в телепередаче, и она являлась ему -
поддержать дух и укрепить тело с финиковой ветвью в костлявой руке. Одежд и
выражений лица она не меняла, и он с легкостью узнавал ее шаги. Ее визиты,
мимолетные или сопряженные долгими пространными собеседованиями, оставляли запах
ладана на его губах и тянущее покалывание внизу живота.
Она убедила его покинуть дом и отправиться на поиски лучшего. С собой он
прихватил дырявый носовой платок, половинку яблока и материнскую заначку на
опохмел. Напутствовал его пьяный храп и задетые неловкой ногой, разбегающиеся по полу бутылки. С
легким сердцем ступил он на порог самостоятельности.
Искал он недолго, тень от развевающейся ветви указало ему на кирпичное
здание, обсаженное хозяйственными постройками. Там он и обосновался сторожем, не
обиженный, не посрамленный, в достатке своих скромных нужд. Ружья ему не
доверили, но снабдили нетесаной корягой, ей он отгонял ворон и мух от
господского добра. Своим занятием он поглотился всецело, даже во сне его
лихорадочные подергивания свидетельствовали о попытках дотянуться палкой до
бессовестного нарушителя. Мать Тереза временно сократила свои посещения, но он
не скучал, послушный ее назиданиям: не горевать и на славу трудиться.
Половозрелость свою он утешил в объятиях себе подобной, кривой, горбатой
идиотки, покладистой в буднях и неистовой в плотских утехах и он, изумленный,
открывал себе новые дали и горизонты ночных сумятиц. Зазноба его, опрятная и
услужливая, ходила за скотиной, за домом и за суженным своим поочередно и
кропотливо, но службу свою помещала в приоритеты. Она и родила в соломе, не
отверзаясь от обязанностей своих по пустякам, безотлучно в коровнике. Ребенок
получился страшненьким, но умственно полноценным, оттого они его совершенно не
понимали, но растили всерьез, в полную силу своих представлений о воспитании и
уходе.
Их не венчали, но зажили они супружески, и хозяйство вели совместно. Ни
ругани, ни разбитых тарелок за ними не водилось, разговаривали они мало, досуг
их исправно оглашался монотонным скрипом кровати да детишкиной егозней. Калечный
да увечный – крепкий союз. В выходной день сидели рядком на крылечке, на самом
солнцепеке, как подсолнухи, без возни и шутихи, праздностью воскресного дня
умиротворяясь.
Возня их дней гляделась как на ладони: ни тайн, ни козней, и шторы на окнах
тоньше марли, лишь цвет их глаз остался неразгаданным – они не поднимали ресниц,
словно беспрестанно искали в траве потерянные ключи.
И пыхтел налаженной колеей их быт, и коптить небеса им еще оставалось не
коротко, но зачастила наведываться мать Тереза к своему старому знакомцу и
увещевала от тягот земных и сует, напевала протяжные куплеты, гладила внутреннюю
часть бедра. Запахи она источала манящие, говорила вкрадчиво и слух угождающе и
доводы находила скалам морским уподобленные. Он не сразу, но послушался ее
наставлений.
В ночь летнюю поднялся втихаря, рубашку постиранную надел, факелы разжег и
великий пожар устроил. Спалил дотла кирпичный дом со всеми хозяйственными
постройками, его обитателей, свое семейство, и сам угорел.
Умирать оказалось больно, но перед самой кончиной мать Тереза дула ему на
веки и улыбалась, и он мужался.
Но греки не сочинили о нем легенду и не выбили на скале его профиль.