Одинокая горожанка обитала возле ручья в покосившемся домишке. Она выращивала
морковь и капусту, плела ивовые корзины и, напевая гнусавые куплеты, продавала
на рынке свои промыслы. Ни мужей, ни пришлых кавалеров, ни прочих гостей,
званных и не прошенных, не ведал ее порог. С соседями она держалась отчужденно,
богослужения не посещала, не причащалась и на пастырей смотрела исподлобья. Ее
считали чертовкой и пугали детей басням об ушатах крови невинных жертв,
удобряющих почву в ее огороде в безлунные ночи под крик слепой совы. И ребятня
обходила ее порог и не пела рождественские гимны под окном, топча цветник.
При ней обретались две кошки, дикие и своенравные, не привечающие ни людей,
ни котов. Она вела с ними пространные беседы, сидя на крылечке и сооружая свои
плетенки или нанизывая на прутики грибы. Кошки ловили крыс и изредка мяукали в
ответ.
Зимой она ежедневно варила грибную лапшу и щедро потчевала ею замерзающих на
дороге бродяг. Они боялись заговаривать с нею, но от супа не отказывались,
равнодушные к личности благодетеля, не дающего им околеть. Конечно, они
побаивались выловить в дымящейся миске поганку, но при их бытье это - не самая
худшая смерть. Один из них, помоложе остальных, не удержался и спросил, зачем
она кормит их, но ни разу не приблизилась более трех шагов, поставит еду и
отойдет. Она не смутилась, но объяснять не стала. Странная.
До заморозков она ходила босиком, простоволосая, ромашка за ухом. Очевидно,
ловила лучи космической энергии, собирая ее в пучок размашистым рукавом. В
холода надевала шерстяные носки и снегоступы и отправлялась искать заячьи тропки
и несла им гостинцы – припасенные в широких карманах яблоки. И те вылезали из
нор и цапали угощение прямо с ее замерших ладоней и ели тут же, не прячась. Со
зверями у нее свой сказ. В округе шептались, она якшалась с медведями и
оборачивалась в рысь, охотясь на свежую кровь для своих грядок. «Лесная ведьма!
Лесная ведьма!» - кричали ей в след детишки и кидали комья грязи, да мимо,
видать, нечистая сила ее от ударов берегла. А она идет, глиняные ошметки вокруг
свищут, не шелохнется, бровью не поведет.
В канун Дня всех святых шла она по городским улицам, несла корзины на
продажу. Детвора предвкушающая, наготовила для ее спины помидоров и репу, а ей
нипочем, идет своей дорогой, впереди ее кошки, сверху вороны галдят. Полетели
снаряды, да цели не достигли. И тут один пострел тыквой, на праздник
припасенной, в нее швырнуть не пожалел. И попал прямо в темечко. Женщина
качнулась и плашмя опрокинулась в канаву. Она подвернула лодыжку и растерянная
осталась сидеть, разводя пятками остекленевшую первым ледком лужицу.
Возвращающийся со службы отче кинулся ей помогать. Он протянул ей руку, невзирая
на ее дурную славу и скверное поведения. И она уже тянулась навстречу, заблудшая
душа к свету блаженному нашей матери церкви, готовая принять его руку помощи…
«Смелее, смелее, дочь моя» - подбадривал ей святой отец, над ней склонившись,
открыто и с добром глядя в глаза ее.
И лицо ее исказилось гримасой отвращения, по телу прошлась судорога. Она
отшатнулась, превозмогая боль, встала на ноги и ушла прочь, ковыляя и морщась.
С той поры ее осудил последний грешник. Да некому выказать праведный гнев. На
следующий день ее след простыл. Говорят, ночью видели повозку, запряженную
кошками да зайцами, она везла ведьму в лес, там сгинул ее след.
И никто о ней не вспоминал, Пока не пришел прогресс, и не встал ее домишко на
пути железной дороги. Служащие строительной компании, выкупившей заброшенный
клочок земли у муниципалитета, копались в ее хибаре, рыская поживы. Скарб нашли
нехитрый и малоценный. Позарились только на записку, без адресата и подписи,
приколотую к подушке ржавой булавкой. Часть текста разъела сырость, придавая
этому посланию прошлого романтический антикварный налет. Письмо дорого продали
на аукционе как образчик оккультизма и практической каббалы.
«Люди рождаются, делают первый вздох и приступают к разложению, медленно и
неуклонно укладывающему их в могилу.
……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..
Я слышу сквознячок тлена, окрашенный в их завтраки и обеды, попойки и
поцелуи. Кислый, сладкий, соленый затхлый дух. Его источает кожа, волосы,
отражает одежда, но сильнее всего - их нутро, и, смрад, поднимающийся из
глубины их тела, невыносим.
Положим, так пахнет душа, корешок недорезанной пуповины, или у всех гнилые
зубы и больные желудки, но их дыхание отвратительно. Три шага – выверенная
дистанция от трепещущей на губах вони… Ни разу меньше без риска опрокинуть
желудок на колени.
Как собака, издали чую вопящие голоса их затхлости, неистребимые настойкой
эхинацеи, зубным порошком, кофейным зерном и табачным дымом. Разные, как почерк,
как птичьи перья, как жирные смердящие отпечатки...
И сама я распространяю вокруг волны протухшей рыбы и осязаю их, и жую
миндаль, и полощу, и натираю… изнемогая собственной гадостью.
Проклятие ли это?.. О, да… Узнай они о моем свойстве, они либо сожгли меня на
базарной площади, либо - вероятней – заставили служить им, определяя скрытые
болезни, обнюхивая их рты, заглядывая в глотку, и я бы задыхалась и тупела с
каждым днем, и не вообразить мук страшней...
И я таюсь, обхожу огородами, строю между нами частоколы морковки, ивовых
прутьев, капустных листьев и мяучих песен.
……..……………………………………………………………………………………………….
……………………………………………………………………………………………………...
Священник.
Жареный лук с бифштексом, ладан, несвежий воротничок, язва, потница, беспокойные
сны… Опрокидывающая гниль в лицо, без забрала, испепеляющая беззащитные ноздри и
трахею…
«Смелее, дочь моя»… Еще слово, и мое сердце откажется биться, лишенное
пространства и кислорода… Спасительное отступление, позорное и трусливое, но
рвота уймется, свежесть убаюкает легкие и пищевод...
Это не объясняет, зачем я подалась в лес. Это ничего не объясняет…"