В земле, текущей молоком и медом, не умолкая, сыпет снег. Пальмы стоят, по
шею утонув в хрустком плену, остывшее море с треском крошит о берег льдины.
Улицы, скользкие для пешеходов, захвачены сквозняками, осыпающими краску с
вывесок и фасадов. Снег потушил огни и унял звуки. Его хлопья, заискивающе
кружась, бесшумные и вкрадчивые, проникли сквозь воротники и карманы, лацканы и
отвороты и до самых краев, от истертой подошвы до бровей, засыпали жителей, не
щадя не младого, ни дряхлого.
В начале бедствия раздавались ропщущие голоса. По углам слышались плач и
стоны, мудрецы возвещали гнев небес и грядущий хаос, призывали брать лопаты и
вести со стихией неравный бой. Но снег не унимался, безжалостно уничтожая едва
расчищенные клочки почвы, и с утра запорашивало втрое больше вчерашнего.
Проржавели орудия, заиндевели суставы, продовольствие и терпение истощалось, и
жалобы начали утомлять правителей и добропорядочных налогоплательщиков.
И пришла новая эра. Всякое упоминание о неизбежной гибели объявили
богохульством, обнаружилась древняя книга, явственно прорицающая благой исход
свалившейся напасти, и снег объявили манной, и в пищу его назначили и в
благословление. И подданные, негодовать не смея, вышли с ведерками из домов,
наелись сосулек и позабыли о цветах и жарком лете. И последующая съеденная
пригоршня по нарастающей от тепла и солнца их отвращала. Вскорости, люди
совершенно успокоились и насквозь промерзли.
В земле, текущей молоком и медом, давно не встретишь ни коров, ни пчел.
Изморозь покрыла мостовые и головы кристаллической паутиной. Род человеческий
перед снегом благоговеет и в убеждениях своих неистов. Как один, поднимется
рать с матерями и младенцами, мужами и согбенными прародителями отстаивать возле
своих границ всякую крупинку мерзлую от костра и головешки, от лучинки и
уголька, плечом к плечу, мрачные, решительные, на убийства готовые. И священники
в авангарде с развивающимися бородами, их науськивающие, с книгой во языцах, снег
манной небесной провозглашающей.
Забрел к ним чужак со свечным огарком в котомке. Ходил он меж них и дивился
происходящему. Лица у населения непроницаемые, взгляд остекленевший,
безжизненный. Все с пениями и бормотаниями, на внешний мир реагируют вяло.
Словно в краю тряпичных кукол очутился, только взамен соломы ледышками набитых.
Равнодушно смотреть на творящееся безобразие он не стал. Решил пропагандировать
и увещевать, а заодно и развить на практике ценные умения риторики.
И восходил пришелец на их трибуны, вопил, неистовствовал, топал ногами,
рассыпался в красноречии, за руки их брал, дышал на щеки, согреть пытаясь, но не
находилось ему слушателей. Их глаза и уши запорошило, ни единой трещинки в
мерзлоте. И песнь они одну лишь знали: гимн о манне небесной, не иссякающей и
основоположной.
Видя их одержимость, решил странник героем стать, заслужить место в
летописях, славой на многие века протянуться. Достал он огарок припрятанный и
зажег. Выело пламя дырку в сугробе с детский кулачок. Учуяли искру хранителя
льда и с рогатинами на ослушника бросились. Повязали и в тюрьму заточили.
Отрекись, говорят, от своих убеждений и отпустим с миром. Противиться станешь,
язык вырвем и повесим. Ночь на размышления.
Закручинился путешественник. Не добиться ему величия и прославления, даже
строчки в песнях не заслужить. Погубят его фанатики местные, и вновь затянут свои
тоскливые манные псалмы, и назавтра имени его не припомнят.
И не стал умирать понапрасну. На заре лихоимцем себя назвал и ушел от них
восвояси в края знойные, к иным народам, огню поклонявшимся.
Верил бы он в иные цели, кроме личного достижения, глядишь, и нашлись бы ему
последователи. Но пустыми словами колодца не наполнишь.
В земле, текущей молоком и медом, не умолкая, сыпет снег…