Чиновник, взаправду, сильно устал. Беготня вслепую за невиданными
результатами, погоня без преследователей, военные игры без правил и прочая
суета вокруг да около, без направлений и разделительных полос, - ему непривычны
и удручающи. При том свете он строил тщательные планы, выверял запасные ходы и
после неукоснительно действовал, превосходно ориентируясь в любой
последовательности происходящего. Он безнаказанно сколотил состояние благодаря
своей изворотливости и расчету. Здешняя среда отравляла его бесцельной
нелепостью, нагромождением неясных и бессмысленных деталей, словно сотканной из
дурости Марты с ее небритыми ногами и позерством, скудоумия Вышибалы и
порочности Алкоголика. Вожак внушал серьезные опасения в своей компетентности, и
порой Чиновник подозревал в нем плута. Мало он походил на местного, судя по
опыту Чиновника. На роль вожака больше подходил Папа Римский или, на худой
конец, кормчий с парома, а не бледный мятущийся юноша, не умеющий верно
подобрать слова и от всего приходящий в трепет подобно девице монастырского
воспитания.
Чиновник
подошел к зеркалу и с пристрастием осмотрел щеки. Ни малейших признаков щетины.
Но он редко бреется, и ее отсутствие – малозначительный факт. Куда более его
интересовал налившийся соками торс и потемневшие баки. Он грызся загадкой
противоположного берега и канцелярской ролью, должной к его исполнению.
Ребусы… Ни
капли сути.
Он подошел
к окну. Соевая гуща без перемен и просветов. Его не пугала смерть солнца, он
скучал по луне. Ее утешительный ломоть баюкал его в детстве, когда он, голодный
и избитый, пытался слиться в единое целое с обслюнявленной наволочкой. При
лунном свете он впервые мял в сене женскую плоть, оплескивал шампанским свой
авантюрный дебют, да и преставился он, кажется, под струящуюся на макушку сливочную
улыбку луны.
Небеса без
нее – как чай без заварки. Одна его приятельница утверждала свою конченую
неразборчивость к вкусу заваренных листьев и пила обычный кипяток с сахаром,
уверяя его тождество для своего языка с любым самым изысканным чайным сортом. Ее
жалели, она усмехалась, не считая поводом для снисходительности неумение
почувствовать характерный терпкий аромат чая. Ей гармонию не нарушала кипяченая
вода в фарфоровой чашке, наоборот, она щеголяла этим свойством и настаивала не
переводить на нее заварку. Глупая, ей никто до конца не верил, усматривая
жеманство и болезненную тягу к эпатажу во всех этих прозрачных водах и
церемониях.
И Чиновник примирился бы с новой реальностью, мертвыми попами, читающими ему
наставления и конвульсирующими предводителями, но верните ему талисман его
бессонницы и дайте хоть краем ресницы коснуться сына.
Сын… С
того света не достучаться, записку не передать. В тюрьме слаще до конца дней
свистеть, там телевизор, и шлюхи навещают.
Все дело в
Папе. Из-за него Чиновник безотраден. Он не просто не религиозен, скептицизмом
своим он доводил до исступлениях богобоязненных родителей, и они колошматили его
и отвратно кормили, и он стал великим грешником - срисованный с их рецепта,
воплотив самые гнусные их проспекты. А тут воплощение культа при полном
обмундировании и респекте, первосвященник, щелкнул ему по носу. Высшие силы
урезонили его, и во избежание малейшей его иллюзии в умудренности своей и
сединах, они омолодили его, и, пацаном оборотив, уязвили вдвойне… Он насмехался
над суевериями, над культом чернорясечников, прекословил монашкам и не учил
катехизис, а теперь, будучи моложавым стариканом, живым и ушедшим из жизни
одномоментно, содрогается отповедью, полученной от истерзанного плесенью своего
склепа призрака.
Его
пристойные родители мечтали взрастить в нем чиновника, канцелярскую скрепку,
накрепко замагниченную в толщу регалий, привилегий, льгот и ассигнований. А он и
бога не убоялся и в черта не верил, мечтал прожигать жизнь в корабельную трубу,
покуда можется, а не гнить в картонной пыли без света и радостей, карабкаясь по
узкой склизкой лестнице должностей и наград: отпуск в деревне, выходные в баре,
недосып от криков беспрестанно рождающихся детей, дебелая женщина на подушке
рядом, серая от домашней работы и тоски, остеохондроз и простатит, люмбаго и
одышка, копилка на трюмо, чопорные столбики домашней расходной книги, море
только на картинках – одна из них в уборной напротив стульчака, любуйся и слушай
шум в ракушке, привезенной в подарок начальником из дальней поездки… зависть
цвета архивных папок… Нет, не о такой участи он мечтал, ковыряя школьные
учебники по географии…
Вышла им
правота. Теперь ему позарез надобно стать бумажной крысой. И как он это здесь
претворит?
И коли уж
главный Римский церковник, достоверно неживой, тут разгуливает, - Чиновник на
том свете очутился. Выходи, есть он, бог этот. Или нет, все же? А он, Чиновник, и не умер вовсе, а лежит на серой больничной простыни в
глубоком беспамятстве: пригрел обиженный муж бейсбольной битой или клиент
облапошенный спохватился и за пистолет… И нет ему другого пути, как до тлеющего
скелета под приборами валяться и ждать, пока отключат краник, пускающий капли
сока в его сердце.
Мысли,
мысли… Спать. Марта сегодня не пожалует. Ночь без тревог. Хотя умеют ли, в самом
деле, спать почившие навеки, и прав голос в очереди – почто упокоенному тревоги…