Вожака снедали сомнения. Он не хотел вести свою паству к знанию и свету,
устав ходить кругами и извергать на их испуганные макушки заученные клише и
утешения, словно отплевывая волоски, прилипшие к языку. Все эти: «нет повода
беспокоиться, господа, держите себя в руках, я непременно укажу вам, ни
малейшего основания для паники и отчаяния» сковали ему язык вязким привкусом
незрелой хурмы, спутали речь и память. Он устал от повторений, от своей
твердости в голосе, непоколебимой уверенности, не дрогнувших мускулов, запутался
в правилах и порой бормотал во сне: «еокоп в янем етьватсо отсорп».
Но они не замечали его промахов, смотрели на него с надеждой, верили в его
правоту. Он же боялся собственной тени, и ошибка ждала его за каждым углом.
Каждый
вечер он становился перед зеркалом и говорил в него рубающие слова, одни и те
же, сначала и вновь, покуда в глазах угасала ирония, истертая однообразностью в
порошок. Он знал, его усилия и реверансы – лицемерная поза, но эта тайна
хранилась в его номере, пропитала собой его сырые лютиковые стены, поры
непроницаемой кожи и корни волос, но не казала носа наружу даже через замочную
скважину. Все лидеры двуличны и прячут в дальних карманах страхи. Хотя, по
другой теории, иногда нужно становиться поближе к народу и приоткрывать чуточку
своего тщедушия. Не запанибрата, конечно, не перебарщивая. Малость смутиться,
попереживать, всплакнуть даже о безвременной кончине горячо почитаемого
родственника или питомца. Завести дружбу с одним из них, изливать ему печали и
тяготы предводительства. И паства увидит в тебе что-то близкое и понятное и
зауважает сильнее. Стоит испробовать и такое... И мерзко и увлекательно. Теория
безотносительна, прикасаясь к реальности, она создает интригующие
новообразования, гарантирует неповторимость, заставляет плутать по лабиринтам
неописанности случаев и неизвестности результатов. Он пускается вплавь через
океан – немногое утешение его ноши.
Почто не
им дали другого провожатого, любезного и сговорчивого, - риторические
бессмысленные вопросы. Не в его власти изменить правила. Его мнение не играет
роли, но он предпочел бы отстраненно и безучастно наблюдать за их грызней и
истерией, смертными дрязгами и беготней. А не вести их к неведомой истине, дабы,
познавши ее, они окончательно свихнулись.
Хотелось
забыть о тяжести своей миссии, расслабиться, сделаться отвязным чудаком,
приударить за Мартой, упившись, бегать по маковому полю нагишом и горланить
похабные куплеты. А тут трезвый уклад, подтянутый силуэт, голос и скулы источают
магний и цинк...
Вожак
оглядел себя. Ничего примечательного. Как и положено. Перейдя черту, они не
вспомнят его внешность.
Он
откашлялся. Речь заготовлена и выучена со всеми паузами и запятыми, жесты
оточены, стрелки приглажены. Мул, жуя травяной стебель, бредет пахать следующее
поле.
Дальнейшее по плану – холл, таблички и объявление о суетности поисков. Ибо
все они – узники.
Он видел их многих и разных, но стоило любому из них узнать о своей смерти,
они являли схожее растерянное удивление, смешанное с недоверием и опаской. Все
люди одинаково трусливы перед неизбежностью.