Прежде Вышибала – девица в скудногрудом наряде с выцветшим бантом – сбывал
вяленую камбалу в портовом ларьке. Скалистый остров шириной в час прогулки,
несколько хижин, пара рыбацких лодок, торговый пятачок, он же порт и связующее
звено с большим миром, гордо названный центральной площадью. Ее жилище –
скорбящий потомками и прогибающийся клопами угол, где волна, чайки и соль
болтали с ней без запинок. Вечерами она спускалась к воде смыть с рук едкий
душок и глотнуть вздохов сырых камней.
Рыба ежетрапезно – за хлеб и масло, за ростбиф и десерт. Морская снедь в
разнобой и смесью, прогрызшая кишки и желудок, отравившая легкие и печень.
Ракушки и плавники, скрипящие на зубах, искромсанные костями десны.
Она представляла, перед ней – на весь горизонт супница, где варятся кучей
корнеплоды и злаки, пучки приправ и перченые горошки, и Посейдон помешивает свой
бульон, солит по вкусу… Снова соль и йодный запах в нос, и она просыпалась на
берегу, склонившись головой на усталый камень. Брела, опустив затекшие плечи, на
свою рогожку у прокопченной стены.
Темное вечное море. Ветер, салака, рассохшиеся патлы водорослей. Садик с
чахлой жимолостью. Серая грубая почва. Ласточкины гнезда. Море, море…
Ни лугов, ни полей, ни сосен. Просоленный жесткий грунт, родящий из трещин
колючую лебеду.
Вышибала-торговка грезила о савойской капусте,
артишоках,
ежевике,
фундуке,
инжире,
цукини,
ямсе,
тыкве,
хурме,
каперсах,
баклажанах,
сельдерее,
персиках,
оливках,
винограде,
горохе,
щавеле,
дыне,
томатах,
шампиньонах,
клубнике,
чесноке,
моркови,
лимонах,
ревене и прочих недоступных яствах, почерпнутых из промасленных журнальных
статей, куда она заворачивала отпускаемый товар. Но пуще о капусте –
попробованной в детстве и оттого представляемой на вкус. Капуста являлась ей в
снах, поданная на огромном блюде с ручками в виде женских головок, запеченная со
сливками и пармезаном. А еще лучше – капустный суп, в дымящейся чашке, в
янтарных слезах и соринках тимьяна... Томно ворочаясь, она просыпалась, исходя
слюной, а на утренней тарелке ее ждала копченая треска, за окном – усыпанный
чешуей прилавок.
Она не ходила замуж, забывала свидания в предвкушении заморского принца с
пучком редиски за пазухой.
Она ходила на площадь, спрашивала у бродячих трупп – беглых висельников с
галер, нет ли у них пьесы о наваристой похлебке с салом и чечевицей, о запеканке
из кабачков, о заячьем рагу, где все из земли, ничего из моря. Но артисты
пожимали плечами. Они ставили фарсы о пиратах и сиренах и плату брали вяленой
сельдью.
Выведывала у рыбаков, торговцев и заезжих на причале, не везут ли с оказией
подарки с савойских краев, не видать ли где зеленого, ароматного, мягкого лука?
Ей отвечали, пришла лодка с крабами, прислали табак с далеких стран и терпкие
порошки для рыбных маринадов.
Но она надеялась, она верила, примчит на алых парусах заморский купец с
ящиком брокколи и руки ее с трапа попросит, швартовки не дождавшись. И увезет ее
в дальние края, и станет она крестьянкой трудиться в поле и счистит въедливый
морской душок с волос и ладоней. Засеет капустой все вокруг, куда глаз не брось.
Лишь чуточку репы разрешит. И грядку клубники – побаловать себя вечерком
ароматным фруктовым чайком. Но капусту – вперед…
Так в
блаженно-капустных феериях минули ее девяносто скорбных лет.