Выпивке
поэзия Стражника не досаждала. Погруженным в стакан Алкоголиком тоскливые рулады лирики
воспринимались, как дождь истуканом. Но он ценил невнятное бормотание маэстро -
альтернативу одиночному созерцанию бутылочного дна. Прежде он не нарушал правила
– не общался со Стражником, он, в принципе, не разумел, какие темы с ним
подвластны далекому от психиатрии собеседнику. Но после выступления Вожака,
уличившего их всех тлене и червивости, ему стало невтерпеж удостовериться во
внезапном помешательстве Вожака. Кровь плескалась в его жилах, он не труп, здесь
подвох или афера, их специально запугивают или предводитель бредит. И Алкоголик
на полуслове оборвал осенний монолог поэта и в лоб спросил о предводителе.
- Ну,
признайся же мне, признайся. Вы блаженные заговорщики?
Лирик с
метлой покорно вздохнул о своей тяжкой ноше и наотрез не признал в Вожаке своего
приятеля. Он без перехода сделался строгим и прозрачным и перстом указующим
избавил себя от компании Алкоголика и его стекляшек с пестрыми этикетками: «Не
мешай мне начищать мостовые, раз к поэзии ты не склонен. И пытать меня, и
судить, и подозревать, и клясть – не тебе даровано». И лицо непроницаемое
слепил. Индивиды с тонкой душевной организацией и хрупкой натурой оборачиваются
в безжалостные каменные изваяния, когда речь заходит на нелицеприятные им темы.
И Стражник, обходительный до умиления, завсегдашний его собутыльник, не
колеблясь, отказал в своей компании, стоило лишь заикнуться о его возможном
сговоре с Вожаком. Вполне естественное предположение: плохой
мальчик-предводитель пугает запретами, хороший мальчик-охранник привечает всех
страждущих в свой покосившийся ипохондрический храм. А после они сообща
обсуждают жатву загубленных страдальцев.
- Что ты
сторожишь? – как-то спросил Алкоголик.
- Вход, -
немедля отвечал метельщик.
Но вокруг
ни подобия двери. Допытывайся до изнеможения, стражник лишь пожимает плечами.
Всюду есть двери, уверяет он.
И как в
нем не усомниться?
Алкоголик,
отправленный восвояси в тяжкий день познания собственной смерти, задумался, не
проведать ли Марту, но сопровождающие такие визиты церемонии, суматоха и
неизменный осадок напрасности затраченных усилий, отрезвили его порыв. Вопреки
себе он предпочел единение.
И пришла
боль.
Утомленное
безрадостным алкоголем воображение вытолкало ему под глаза неблагоуханные
пригоршни людского мяса и струпья кишок, скребущие небо стоны похоронного марша
и фенольную резкость обоняния. Он отмахивался и отшучивался перед стенами отеля,
но кадры злейших ночных спутников его детства не спешили прочь. Безмолвие,
облаченное в гнойные истрепанные покровы, мрачно волочило хвост вокруг его
кровати. Его болезнь восстала из ада и жала теперь ему руку с победоносной
ухмылкой. И бежать от нее из отеля немыслимо. Снаружи один безумный уборщик с
тарабарскими сочинениями да темень, ужасающая своей пустотой.
Забытые кошмары с комфортом разместились в его черепушке, потягивая кофеек
вприкуску с бисквитами.
В нежном возрасте он проявлял садистские склонности. Снаружи он не выделялся
ничем агрессивным, но в глубине себя упивался кровавыми сценами, подсказанными
извращенным воображением и взамен фантазий с участием юных дев, свойственных его
полу и возрасты, с упоением разделывал на части, вырезал, кромсал, стегал, пилил
и измельчал в хитроумных машинах сочные человеческие тела. Специфические окраски
снов единственного чада заставили родителей перепоручить его заботам профильного
заведения, где он гнил бы по сию пору, не соверши побег, и не окажись той доброй
пожилой пары в маленьком домике, приютившей его и давшей ему новую биографию. В
сельском социуме своих приемных родителей, среди навоза и сена он излечился от
своих недугов.
Выступление Вожака разворошило осиное гнездо. Но Алкоголик не прониклся к Вожаку доверием.
Он скептически относился к загробной жизни и божественному провидению, уповая
лишь на могущество науки и прогресса. Успеют с открытием долгого здоровья -
вернется ему младой галоп и румянец. В обратном случае – опустится в вечный мрак
на десяток лет раньше. И ни судов, ни вечности.
Мертвые не выступают на собраниях и не пишут объявления.
Бессмертные души? Ха-ха...
Нет, он не
прочь бы проникнутся верой хотя бы из сублимации. Но, заглядывая в стекленеющие
глаза приютившей его пары, а потом и в другие глаза – людские и лечимого им
зверья, - он не обнаруживал отлетающие в небеса души, свечения, трепета перед
неведомым сверхестеством и тому подобных атрибутов подтверждаемой религиозности
или фатализма. Только смерть, физическое угасание и неумолимое гниение, стоило
только поршню остановиться. И животный страх конца, истошность отказывающего
мозга, неподвластную неизбежность, царапкая жуть до последнего вздоха…
Христиане
не уделили места в заоблачном царстве его подопечным, но он не проводил границы,
относя человечество к тем же млекопитающим. Бездыханные останки кошки столь же
безрадостны, как и труп младенца. Так кто решил людское превосходство?.. Гордыня
и боязнь, толкающие измышлять успокоительные байки для сносного прозябания и
утешения.
И он не рассчитывал на лучшую долю среди райских кущ и лунолицих существ с
перьями, с горькой усмешкой наблюдая за подкрадывающейся старостью, истончением
сосудов и вялым, пропитанным кровью виски, гонимым изможденным сердцем
туда-сюда, на микроны слабее с каждым ударом… как тикающие в бомбе сверчки. И он
боялся смерти до тремора и горячки, истово ее проклинал и топил в каждой
спиртной капле.
- Почему все твои рисунки такие мрачные? – спрашивал его детский психиатр,
разрядив обстановку зефиром и картинками улыбчивых зайцев.
Алкоголик ухмылялся ему безупречно нечищеными молочными зубами и не шел на
контакт. Все его рисунки – черно-белые гримасы и ломаные силуэты – назначались
исключительно авторскому порыву, а не в зрительный зал и не в анамнез.
- Лучше спросите меня, почему именно на пять составных частей я разделаю ваше
тело нынче ночью, – барская прихоть, когда он соизволял подкинуть кость
прозябающему специалисту. Тот с жаром ухватывал и битый час спустя пыхтел
развить нюансами затронутые струны, но пациент изучал мышиные жалюзи кабинета и
тоскливую ветку в стекле. И думал, как кончится этот день и прочие дни, и
нагрянет мрак, и ничего не останется, даже указателя. Озлобленные недополученной сенсацией и материалами для диссертации эскулапы чиркали ему жирные приговоры в истории болезни, на все лады освещая его негодность и опасность для общества. А он сидел в своем углу и малевал черно-белые кляксы на обоях.
Все есть обман.
И убийцей так и не стал.
Бутыль опустела, и мысли кончились все, кроме одной: Вожак спятил - они все в
дурдоме. Наверно есть вещи похуже комы. Потерянный разум из их числа.