Марта не
стала слушать Вожака. Порою гораздо полезнее оставаться в упрямом неведении или
настойчивом убеждении и не внимать, заткнув уши и зажмурившись. Пусть досужие
сторонние мысли отскакивают дождевыми каплями с пальмового листа, прочь! Она
отсидится в своем укрытии, и выйдет наружу в затишье, и в полной безопасности
пойдет своей дорогой в чудесный японский сад, обещанный ей тем другим Вожаком.
Тот Вожак нравился ей куда больше, и она ему верила. Вожак сегодняшний,
преображенный в величественного и бессердечного предводителя, ее пугал.
И она знать ничего не желала о смерти. Она неистово цеплялась за воспоминания
о волшебстве, чудесных исцелениях и размытых следах летающих тарелок на
любительских негативах. Разлагающийся итог под земляной насыпью и табличкой с ее
именем она принимать отказывалась.
И лишнее
подтверждение тому - несусветные директивы. О Стражнике она знала давно и
наведывалась к нему – выкурить сигаретку и посплетничать. Ни малейшей угрозы она
в нем не замечала. Вокруг него спящим озером разливалось умиротворение и
безбрежность. Пока он не начинал декламировать вирши. Стоило ему начать, Марта
убегала, не щадя ни своих ног, ни его самолюбия. Психоделическая лирика ломала
ей зубы и перепонки. Он смирился со своей непризнанностью и не обижался. И в
следующий раз, улыбался ей по-прежнему сердечно, будто она не показал ему спину,
едва он приоткрыл перед ней завесу вдохновения и меланхолии. Ему отчего-то
хотелось читать ей именно романтические строки, писанные им на бумажных
салфетках в кафе в пору мимолетного увлечения юной особой за столиком напротив.
Он знал о непринятии Марты его грубоватых импрессионистских сентиментальностей,
но другого не шло ему на ум в ее присутствии, и он радовался ее искренности,
дозволяющей фыркать ему в лицо, и негодовал в отсутствие у нее и зачатков
тактичности.
И они
беззлобно приятельствовали, и его компанию Марта предпочитала всякой другой.
Улучив момент повального замешательства и крика, она улизнула к Стражнику
проторенным закоулком. Он приветствовал ее издали, помахав метлой.
- Даму
сигареткой пожалуешь? – по обычаю начала она.
Стражник
извлек тусклый портсигар и отдал галантный кивок.
- Ты и от
них начала убегать? Мои стихи лучше их речей? – подтрунил он.
- Нет. Но
их слова страшные, а ты душка.
- Душка?!
- Да.
Отчего не пугаешь меня ужасными истинами? Оказывается, с тобой воспрещено
заговаривать, – она со страстью затягивалась. Стражник курил вкусные сигареты.
- Не хотел
тебя расстраивать.
-Что-о-о?!
Так это правда? – Марта поперхнулась дымом и смотрела жалобно, не желая слушать
дальше, всем своим видом показывая: «Обмани меня. Я не хочу твоей правды!»
Но поэт
обещал Вожаку не обманывать обитателей отеля и на их расспросы отвечать без
утайки.
- Да. Доскональная истина. Мы – покойники.
Марта
головой покачала. Нет. Она не согласна.
- Ведь я
дышу! Сердце мое бьется, я его слышу!
- Это
ничего не значит.
- Как же
не значит!
Лучшая
половина ее обаяния пришлась на апельсиновый пуфик перед плазменным оком
телеэфира. Телевизор был слишком глазастым для их квартирки и забирал весь
воздух и пространство замкнутых в ней существ.
Супруг служил телеэкрану бессменный культ. Стартовая кнопка его утра,
последний привет уходящего дня. Некуда бежать. Затягивающая пустота цивилизации…
Поначалу она обходила его мерцающий алтарь стороной, но он всюду настигал ее
ревом баскетбольного матча или визга гоночных моторов – муж не пропускал ни
одной трансляции. Он завладевал Мартой потихоньку, проникая в поры и волосяные
луковицы спектральной волной звука и изображения. Всякий канал прочно
обосновался в уголках ее полушарий и скакал перед захлопнутыми веками навязчивой
пестрой лентой, нашептывал искушения...
Кончилось семейной просмотровой идиллией, оранжевым камельком: вдосталь
попкорна и чавкающего потребления вспышек. Гармония получилась всклень. Супруг
разбавил меню кинолентами с сюжетной тайной и со слезой, Марта выучила
рейтинговые таблицы его избранных команд. Калории и запахи мира определялись
программкой и ассортиментом проката. Бесконечная череда тем для просвещенного
чаепития. Пульт служил взлетной полосой их романтического единения...
Иного она не познала. Роды и бдения у кроватки исключили возможность более
насыщенных альтернатив. Театральные премьеры и выставки миновали ее пределы...
Не успела
ничего.
Проскрипев до тридцати лет запеленатой в кургузую робу тусклоты, Марта еще не
увядшая, не отчаявшаяся, страстно хотела перемен. Но не конца, пожухлой листвы
красок и безлюдья.
Стражник
покачал головой. Он ни разу не упрекнул ее за монотонное повторение истории про
телевизионные вечера и выходные, не перебил и ни разу не усомнился, хотя
превосходно знал ее биографию. Не дознавался, из головы ли Марта взяла свою
историю, поднаторев в фантазировании после уроков того прежнего Вожака, или
позаимствовала чью-то скуку. Из вежливости, наверно. Возможно, он тут за
местного утешителя. Святой Петр с отмычками в абрикосовый рай. Никудышный он
стражник. Но якшаться с ним, взаправду, не к пользе. Размягчает. И надежды
внушает дурацкие. На что?..
- Надежда
– это спящее в нас лучшее, Марта.
- Откуда
столько скорби? Уж тебе-то здесь курорт. Ты на воле, у тебя нет вожака. Ты не
споришь и не боишься. Ты счастлив. Откуда тебе знать о сути надежды
- У меня
все гораздо печальнее, Марта, чем может казаться со стороны.
- И чем же?
- Я лирик вечной скорби, позабвенной музы храм. Не внемлет странник, слышащий
мой голос. Ни строчки похвальбы или почтенья. В тлен растворилась нить строфы.
Скажу лишь слово – все бегут… Я труп. Я нем. Черствее есть ли наказанье?..
О, он опять теребит свою хромую скрипку, - Марта скомкано простилась и
наутек. Если и прижизненно он был таким же занудой, его поэзия вовек обречена...