Многие лета провел Вышибала на берегу алычового озера. В награду за молчание
и нетронутость тайны, отпущенной ему Вожаком.
Миссия давалась через значительные усилия и соблазны. Ни величавой радости,
ни триумфа от осознания своей избранности он не пригубил. Наоборот, ему казалось
испытанием вдали от своих товарищей по несчастью барахтаться в собственной
беспомощности и истощать нервы.
Он наблюдал их жалобные всхлипы и ужас после выступления Вожака, но ничего
поделать не смел, хотя на вытянутой ладони держал правду, и в силах их всех
разом утешить, и смех им подарить и песни ликующие. Сжался до бледных костяшек и
пятен во всю щеку, но обет не нарушил.
Главное – они живы, но скажи он им, пришлось бы идти дальше. Развивать и
углублять мысль – не его конек, а с одного слова он не объяснит, последуют
расспросы, догадки, смутные предположения, нажим и ловушки с целью выведать
большее и в результате он проговорится о Стражнике. Непременно проболтается,
коварное словцо слетит с языка, а он даже не заметит. Ни смекалки, ни хитрецы
ему не отпущено, а простодушие в хранении секрета – распоследний пособник.
Терпеть и ждать остается ему, дурачку. А как подстегивает сознаться: Вожак и
есть тот самый Стражник, и бродят они по кругу впотьмах только от того первого
слова, к нему обращенного, ибо табу с ним заговаривать даже, а уж за своего
держать и подавно. И стало бы знание светом, ярким днем осветился сумрак, и
разодрали бы они замкнутую баранку в клочки… Взявшись за руки, пронеслись бы
вскачь оставшиеся полдороги и очнулись бы по своим домам в том мире, откуда… Но
данное обещание сковывал ему язык. И страх – кабы не вышло непоправимое, нарушь
он здесь хоть самую малость, отпей хоть полглотка из запретной бутылки...
Хотя с бутылкой сравнение неудачное, - это Алкоголику ближе, а ему по части
обжорства соблазн, нечто про сладости на ум позываться должно. Странно.
Вышибала отвлекся ненадолго и заплутал в янтарных рябчиках влажной глади.
Изобилие простора для кудлатых рассуждений. И бездыханное время.
Он не хотел стать причиной их гибели. Марта, к примеру, как можно накликать
на нее смерть?.. Она свежа, мила и опрятна (это так важно в женщине для него –
расчесанные на пробор волосы и аромат начищенной кожи… а она поначалу
взъерошенная ходила и аляповатая, а теперь гладкая и умытая, красавица вчистую,
и скромностью проникается постепенно, ей здесь как карцер или пост строгий –
польза одна, смиренная власяница) и никому злого не делала, и другие чем
проштрафились?.. Не смеет он рисковать чужими судьбами из-за неуемного желания
поболтать!
Или тронуть краешек завесы? Тихонечко продышать… только ей на ушко – не
умерла ты, не плачь… Нет! Женщине шепнуть – равно в рог протрубить. И тут она
ему коготками в лицо - почто раньше не рассказал, мучиться обрек, она впереди
остальных к Вожаку близкая держалась… И к Чиновнику кинется в плач и жалобы и прическу опять
растреплет в ярости… А тот с кулаками набросится в ее защиту и интеллектом пощеголять – причин доискиваться, а
пожилому сдачи давать стращали Вышибалу со школьных щепок, хоть и моложавого и
румяного на вид, но старика, бить ему, бугаю, не пристало. Получит безответные
затрещины, как постреленок нашкодивший. И выйдет хуже. Опростоволосится – не
поможет никому, а сраму и обвинений внахлест огребет... И все им выложит, только начни, лишь
бы глумиться перестали… Преступно не сдержится. И Марта его никогда не
приголубит после такого позорища...
А не позвать ли ее? Ее, играючи перекусывающую его чресла взглядом, вскользь
пущенным, смешком, бретелькой бюстгальтера, пробившейся сквозь пелерину
кофточки… нет, чисто… почему чисто?
Почему не напевать ему плотоядным греком на берегу моря, снуя между столиками
кафе и посылая своей даме пламенные взгляды? И дама, пылающая между сжатыми
коленями, впивается зубами в сладкую мякоть креветки, щурясь и предвкушая, и
ждет наступления ночи, и море ждет, и песок. А грек напевает, у него брюшко и
морщины, но кому до этого дело, его дама свежа и прекрасна, ее грудь высока и
бретелька бюстгальтера улыбнулась навстречу его песне. Он скатывает из салфеток
розочки и посылает ей вперемешку с воздушным ласками и жарким дыханием. И
клиенты, забывая свои десерты, любуются этой парой, ибо жизнь бьется в воздухе,
и море аккомпанирует им чуть рыбным пряно едким бризом...
Но море нет, только озеро, спящая гладь, прореженная водорослями и
пресноводными черепахами. Они высовывают из воды свои змеиные головы и хохочут.
«Брюшко имеется, но ты не грек, и где та дама, где песок, где бретелька,
улыбнувшаяся твоей песне?..»
Вышибала вздохнул до хруста между лопатками и растворил в бегущей воде свои
грузные домыслы. Сидеть, наслаждаться затянувшейся паузой, ждать, мечтать о
Марте.
Время замкнуто в бесконечность, в стены отеля, в безмолвие, волочащее свой
горделивый хвост. Он здесь на миг и на длину вселенной, упокоенный, но не
упокоившийся, страждущий и снующий, и воды, и камни, и небо в цвет озера
алычовое и тошнотворное, не излечат его тоскующую жажду жизни.
Сердцевину озера продирали загорелые валуны. Их омывала нескончаемая нега и
утешение. Вышибала завидовал им. Он хотел быть безмолвным изнеженным камнем и не
терзаться оставшиеся ему века.