Стремительно молодеющий Чиновник считал себя безвинной жертвой. В поступках
своих он искренне радел за благо окружающих, ничего не просил за себя, пользуясь
подходящим случаем, не строил козни и не прелюбодействовал с Мартой, как все
прочие, – он питал к ней самые искренние чувства. И не преминул доказать ей:
только почувствовав прибывающую удаль, придавил ее в укромном чуланчике с
восторгом юности и прилежанием зрелости, не обидел – ублажил и в лирическом
воодушевлении оставил. И по первому зову готов повторить, сколько хватит ему
свежести и задора.
Он – единственный, кто не посягнул на запрет и ни разу не заговорил с
сумасшедшим поэтом, хотя неоднократно проходил мимо, и тот подавал метлой
соблазняющие к беседе знаки, но Чиновник устоял и к червивому яблоку не
притронулся.
И
размышляй он дальше, скрупулезно перебирая каждый прожитый здесь день, – не
выискать ему грехов и мелочностей, достойных детства, набирающего отбратный отсчет на своих адских неумолимых часах. А прежнее его существование – убогая нора чиновничьей
круговерти – безобидно скудная происшествиями, а заслуживающими грозной напасти
- и подавно.
Так почто, почто, почто???
Самым ярким событием его жизни он назвал бы уход на пенсию – отмеченный
казенной помпой и всеобщей завистью – ведь он навсегда избавлялся от повинности
ходить на службу, но при этом не терял содержания – за выслугу лет ему
причиталось неплохое довольствие.
Сколько
помнит, он алкал литавр и бонбоньерок с икрой и залпом читал светские хроники,
исходя слюной по ярким запахам достатка и пресыщенности. Обедая прогорклыми
котлетами в конторском кафе, он рисовал себе образы быстрокрылых яхт,
совершающих кругосветные путешествия, погребов, пылящихся изысканными винами и
мраморных женщин на шелковых надушенных простынях. Да и на гораздо меньшее он бы
согласился, только бы лучика романтического узреть, хоть на краешек неба… Но
не случилось, и дни утекали нескончаемой кинолентой сквозь ржавый сливной бачок.
Ни семьи, ни подруги. Складывал жалованные гроши на отдых среди альпийских
эдельвейсов – пару недель баловства на склоне лет. Отрада отпускных и
премиальных – сложить в рассохшуюся шкатулку лишний грош – приближение к
заветной цели. При тщательно выверенных расходах хватит и на недельку дольше –
порыбачит в швейцарских озерах, наполнит легкие дыханием черного леса. Получка к
получке, шкатулка тяжелела, голова кружилась, предвкушая… Он купит добротный
костюм, надушится, подстрижется у амбициозного парикмахера, и никто не признает
в нем бедного старика, спускающего в один миг собранное долгими лишениями всей
жизни. Он раздает царские чаевые, заказывает лучшие блюда, почтительный шепоток
сопровождает его путь… Он уже почти заказал билеты. Но смерть опередила его
мечты. Он скопил вполне достаточно для заветного путешествия, но не успел
воспользоваться своими сбережениями.
Так без пряностей дотянул вялую лямку до беленых висков и могилы, чепуховины
не испытал выдающейся, и буковки на страницах газеты не удостоился. Лишь на
склоне лет мимолетное дуновение – рыжуха в окне напротив – взмах крыльев
бабочки, пара ударов сердца и отпустило – только и вняли ему за десятилетия
просьб.
А многие ли похвастаются другой летописью?.. Но кара настигла лишь его -
дряхлого, раздавленного будничностью пенсионера…
С истока,
ощутив под пальцами разглаживающуюся кожу лба, он чуть в пляс не пустился,
забросил в дальний угол теплые свитера и радикулитный пояс из собачьей шерсти,
наслаждался долгими прогулками, пиная листья в парке, прячась как школьник между
деревьями от Марты и Вожака, кидал камушки в озеро, стараясь не тревожить
понурого Вышибалу, заказывал трудно жующиеся бифштексы и много жирно-сладкого на
десерт. Но процесс не прекращался, из мужа он неумолимо оборачивался юнцом, еще
самую малость, - и запрыгает по отелю чумазым сорванцом с душой старика и
вытаращенными от ужаса глазищами.
Он
согласен уже и на поворот старости, одряхлеть опять, покрыться немощью и
пропахнуть ладаном увядающей плоти, чем беспомощно гугукающее младенчество. А
дальше? О, он догадывался. Эмбрионом свернется под сердцем Марты, у прежней
своей подруги – другого нутра женского здесь не имеется, а затем что?.. Сгусток
плазмы в чане с грязной водой?..
Существование его отравлялось несмолкающим страхом. При всякой возможности он
заглядывал в зеркало, то и дело ощупывал себя и примерялся к отметинам в косяке
– не пошел ли рост на убыль. Жесты его приобрели озабоченную суетливость, речь –
болезненную дрожь. Никто не прибегал больше к его авторитетному мнению, он
перестал слыть мудрым и опытным: его внешность вступала в противоречие с
подобной ролью. Только Марта становилась все нежнее и чутче, он не сомневался
больше в ее участи его будущей матери и потому милости ее наводили на него
панику и тик, он стал избегать ее томных объятий.
Он ждал
сигнала, малейшего намека на совершенную ошибку, кричал вверх, требуя и моля
указать на его оплошность, навести на путь… Напрасно. Причина произошедшей с ним
трагедии оставалась недоступной. И вместо покоя пожинал он множащиеся на дрожжах
волнения. Видимо, слишком много безветренного прозябания досталось на его
узколейкую годину. Отпущенные пределы иссякли.