Компас не
завалялся в их арсенале, и они двинули наугад. Ни один не попал в избранную
сторону. Мир, поделенный на четыре угла, они охватили в каждой его части, но
цели и желания искателей и правителей не совпали.
Марте,
желающей южного странствия, персиков и свистящих по плечам канареек, выпали
непроходимые морозные топи северо-запада. В этой части отеля хранили технический
инвентарь и пыльную ветошь давних покрывал и занавесей. А прямо за ними – через
паутину и сохлых мух – лаз в кромешную мглу. Ей пришлось двигаться на
четвереньках сквозь непроглядность и страх. «Черт, ну и дорогу я выбрала», -
досадовала Марта, обдирая коленки. Хотя кроме нее никто бы здесь не пролез. Нора
ассоциировалась у нее с зевом духового шкафа, где она скребла и начищала стенки,
разряжая свою досаду на мужа. Съеденное чистящим порошком сальное зернышко очищало ее
совесть и умиротворяло. Она холодная жена, зато отличная хозяйка. Пылких много,
а работящих – поискать. И ребеночек у нее наутюженный и отполированный… Тьфу!
Она содрала локоть, отмахивая видения высшего суда, где она оправдывается
накрахмаленными пеленками и припудренной выпечкой. На поврежденном месте вмиг
образовался угрожающего размера волдырь, словно она обожглась о разогретый
противень.
Снаружи кололась соляная метель. Ни зги. Где ей искать Вожака в непромытой
ржавчине? Рана воспалилась, заныла, Марту настойчиво позвало ко сну. Она
укуталась рукавом и прилегла тут же, не ища лучшего прибежища. Она спала и
спала, выпекая картофельные и морковные запеканки и блинчики: соленые со
шпинатом, сладкие с яблочным джемом… Муж просит гаспачо, он помешан на
итальянской кухне, придется идти к соседке, этой надутой курице – выведать
рецепт, Марта подглядела в вечерние зеркала окон, как та наливает супругу вязкий
томатный суп… Она вреднючая грымза, ее соседка, но знает толк в стряпне… Может,
еще даст совет, как утихомирить младенца – он хнычет и хнычет дни напролет… У
нее уже зубы звенят от этого плача…
Ей
привиделся водитель автобуса, кому она с увлечением отдавалась на пропахших
давно нестиранными брюками дерматиновых сиденьях. Он не упрекал ее в
неповоротливости и не морщился, учуяв на ужин вчерашний суп. В час, когда
работали только светофоры, она кралась к нему в парк, преисполненная вяжущей
сладостью осознанного падения.
Тайком она
выбралась через окно в жгучую ночь и пустилась бегом. Ребенок не проснется еще
долго, как и муж, немного снотворного им не повредит. Она не чувствует уколов
совести, нет никакой совести, она так устала скоблить и натирать, угождать и
следовать, подхватывать чугунные гири, словно перышки, и нести бремя своего долга на
вытянутой спине. Она вскачь мчится на дискотеку, откуда только силы взялись, она
пропляшет до утра, она пойдем за улыбкой молодого парня на лавку, в подворотню,
на дырявую софу, - куда позовет, и съест его сладкую подтянутую плоть, его
бархатную кожи, неутомимость, пылкость и задор. Он намнет ей ляжки, останутся
синяки, и муж заметит, но ей плевать, ей плевать, она не остановится, она больше
не вынесет ни единого дня без греха, скобля и натирая. Но сперва танцы, она
выкупается в неоновых звуках, пьяная, кружась в такт и быстрее такта, как
метеор, как постыдная мысль, с телом, натянутым в тугую струну, сбросившим гири
и перья… Музыка, пульсируя, пройдет сквозь нее, выбьет ее как пыльный ковер,
сотрет с нее запах мытой посуды и кухни, и мужчины восхищенно присвистнут ее
новому аромату – похоти, и неги, и беззаветно распущенной души… И она вернется
опять после молодого парня, ненасытная, и заново выбросит сети. Ритмы ночи
подхватят ее вновь. И вскоре она последует за другим мужчиной, уже постарше, с
сатаной в глазах, переливающимся мускулами и опасностью. И он растерзает ее
нетронутую кислятину, вычерпает всю, до крови, до стертых коленок и искромсанных
губ, выпотрошит как соломенную куклу, до потери дыхания и выбросит в канаву
ненужные останки.
Она не
вернется, не вернется, не вернется! Пускай надрывается криком ребенок, а ее мужа
согреют чужие руки, и кто-то другой поселится в ее чадящем мирке, примется
натирать и скоблить, она не чувствует ревности, она не чует ног от счастья, она
вырвалась. Через банку щелочи, канаву, проломленный череп и искромсанные вены,
бегом, земли не касаясь, она вырвалась, и она не вернется. Ей, где ты Вожак?! Я
не стремлюсь найти тебя, я не хочу никакого горна, ибо я не хочу обратно. Я не
верю в японский садик, меня вновь засунут в кадку, и я стану чахлым растением,
призванным угождать и следовать… Нет.
Тонкая и
стройная богиня поселилась на побережье коварного моря. Никто не знал, откуда
она взялась, она не разговаривала попусту, только плавала целыми днями в
лазурных волнах и смеялась, смеялась. Рыбаки давали ей рыбу, у нее не водилось
денег, даже смены белья, и она платила им своим загорелым жарким искусством.
Жены ненавидели ее и плевали вслед. А она шла по набережной, горделивая и
бессмертная, в единственном платье, протертом не бедрах, и проклятия женщин
пролетали мимо нее.
Она
продолжала спать и пролистывать мечтательные картины. Рука не беспокоила ее
больше, она падала все глубже и глубже в свои истории, врастая в них, закрывая
за собой все больше и больше дверей, обитых в цвет стен отеля, с замками и
полированными ручками, она плотно закрывала за собой каждую и шла вперед, и
новая сцена ее видений манила, и она двигалась на зов, не оглядываясь.
Она лежала в сугробе в безмятежно раскиданной позе, позабыв о Вожак и горне,
а вокруг бушевала метель. Соломенный снег умывал ее лоб и сугробы росли вокруг
нее, сливаясь с барашками изморози на застуженной коже.