Ветер сверлил дупло между лопатками Чиновника, гнал между топких песчаных холмов, не отпускал и не давал роздыху. Дорога шла вверх, и он вместе с ней, карабкаясь на насыпь, проваливаясь и поднимаясь, упорно шагая дальше. Его клонило в сон, веки слипались, плечи гнулись к земле. Он словно взбирался на огромную перину, преодолевая ряды топких подушек, цепляющих его за ляжки шелковыми наволочками, а ноги увязали в лебяжьем пуху. Но спать нельзя, сон – это забытье, зародыш, свернувшийся у Марты под сердцем, эктоплазма, плевок в чане с помоями. И подушки вели с ним неспешный спор, вкрадчиво уговаривая прилечь, раскрыв уютные объятия « Зачем тебе какой-то горн, мальчик? Оставайся с нами, в прекрасном мире детских снов с погонями, драками и пиратскими сокровищами. Мы накормим тебя сластями, укроем лоскутным одеялом и в напутствие сладким грезам споем гимн просоленного морского волка». Как заманчиво враз успокоиться, остыть и смириться. И нет никакого горна, и все горны неважны перед лицом вечного сна, манящего, незыблемого, мудрого. Но тут он вспомнил сирен и Одиссея и неумолимо приближающее чрево Марты и плевок в чане с помоями и заставил себя встряхнуться и распрямить подкосившееся колени. Он мотал головой и щипал себя. Не спать!
И тут налетела стужа и злость на себя, на бросившего их Вожака, на одиночество, на перестарку с ржаными косами и неистраченные накопления, пущенные на саван и гроб и на пластмассовые цветы, отвратительно пестрые и мертвые как он сам.
Горн молчал, и мысли его все мрачнели. Он бездарно истратил жизнь: вставал и ложился по часам и никуда дальше трех кварталов от дома не заходил. И здесь все попусту, бестолково, навязчиво, пространно. И пощечиной эта молодость, бессмысленная, неудержимая, роковая. Кругом ни души, его пронизывает холод и ярость, горн затих, и нет спасения. Даже к лучшему его скорая гибель. Быстрее бы сделаться несмышленышем и раствориться сгустком спермы в расщелине этого мира. Куда он тратит последние часы? Бредет в неведомую сторону, куда его погнали самоуверенные ослы, упустившие свой единственный шанс сами и ему противлявшие вырваться! А он подчинился и удобряет пустыню, вычерпывая остатки своего времени!
Но он не ляжет здесь сгинуть в шелковых песках. Он твердо решил сделать хоть напоследок что-то действительно стоящее.
И он повернул обратно. Уверенно и твердо зашагал постичь ранее им отвергнутое. На этот раз он не отвел глаз, когда мертвый поэт приветливо замахал ему. Он подошел, углубился в его безумные пропасти, не моргнул, не дрогнул. Стражник не стал декламировать ему вирши, но и не гнал, улыбнулся как старому приятелю.
- Ну, вот и вы.
- Да, - сказал Чиновник.
- Чего же вы ищете?
- Покоя и смерти.
- Я спрошу снова.
- Надежды.
Стражник кивнул ему сесть рядом.
- Мне казалось, ты отправился искать Вожака? Ты шел, ничего не замечая, очень уверенно, словно знал дорогу и цель своего пути.
- Я вернулся. Это бессмысленно.
- Не более остального. Так в чем причина?
- Вина. Я боялся сгинуть, не поговорив с тобой.
Маэстро с удивлением разглядывал рот Чиновника, исторгавший столь неожиданные реплики. Он поразился и пришел в замешательство, забыл даже бормотать свои бессвязные строфы.
Чиновник, не обращая внимания, продолжал.
- Всегда я чурался тебе подобных, а в душе неистово завидовал и ревновал. Вы – художники, вестники света. Светлячки.
Стражник покачал головой.
- Мои стихи бездарны.
- Твои стихи бесподобны! – запальчиво возразил Чиновник. – И ты не хуже меня знаешь это. И только глубинное это знание тебя толкало вперед и не давало опуститься!
- И тем не менее я пал, – растянул лирик губы в страдающее тире. – Я был беспомощен, а мои произведения – бесплодны.
- Отнюдь! Они согревали меня. Будоражили, заставляли жмуриться от наплыва эмоций!
- Где же ты достал их, ведь я безвестен?
- Вихрь приносил мне твои черновики. Я жил неподалеку и никогда не закрывал ставень. Я жадно ловил исчерканные листки, я видел, как из небытия, из ничтожества рождаются слова, льющиеся прямо в сердце, плавящие в олово черствые мыслишки. И я воспарял песней, теснившей мою грудь и рвущейся наружу ликующими слезами.
От поэта жаркими волнами нисходило изумленное «о».
- Я пришел засвидетельствовать тебе свое почтение. Превозносить тебя за каждый глоток твоей творческой боли. Стать мечтой твоей – благодарным ценителем. Единственным и верным – смыслом твоим, искуплением и благодатью.
- Так ты почитатель мой? – расцвел лирик.
Чиновник кивнул.
- И я здесь, чтобы сложить к твоим ногам самое ценное, чем владею – молодость, – отчеканил Чиновник, уже совсем маленький мальчик, спеша закончить, успеть, пока не стал гукающим ворохом складочек и пуха.
Стражник покачал головой.
- Свободен, - еле слышно выдохнул он, и веря, и противясь нахлынувшему счастью.
Он встал и оказался высоким в небо уходящим или это Чиновник стал совсем маленьким, но Стражник простирался над ним, как гора и плечи его закрывали горизонт, а где-то наверху, облака трепали его седые кудри. И лет ему на вид не менее восьмиста, одежда складками до земли ниспадает.
Но Чиновник не дрогнул и руку не отнял, настойчивый в жертве своей, и цифры «три», «два» и «восемь» выступили у него на ладони и ожгли кожу.
- Хоть ты неискренен, но ты меня растрогал. Принимаю дар твой и освобождаю тебя! – громовым голосом молвил старец и ударил метлой по плечу стоящего перед ним ребенка.