Чиновник
придумал себе окно и подолгу глядел в него. Он бродил мыслями по немногим
воспоминаниям, утешаясь этими крохами как свидетельством теплящегося сознания. И
превосходством этого тления: Вожак как с луны свалился, Алкоголик себя не помнил
в поисках выпивки, Вышибала вовсе недалекий, а Марта… Что-то с ней неладно.
Психичка. Только и остается – он собственной персоной и его окно в прошлое.
Общаться не с кем.
Когда
окружающий мир имел контрасты, напротив его дома цвела герань. Ее регулярно
поливала отцветающая, утыканная конопушками дева с ржавой косой. Чиновник
сокрушался о своем седьмом десятке, отдыхая от службы украдкими разглядываниями.
Заговорить он стеснялся, да и вряд ли всполошенная в своих заботах перестарка
найдет уместным завязать знакомство. Он только вспугнет ее и потеряет из виду –
в опаске она решится на полив лишь глубокой ночью в кромешной тьме. Ему
оставалось сродни липкому пройдохе прятать в занавесках свое любопытство.
Июньским вечером он случайно оказался с ней на одной скамейке. Разъязвленная
истома в предверии грозы выгнала их обоих подышать. Она не сочла его тревожным и
доверчиво села рядышком. Да, я не опасный, сиди, милая, не торопись домой. Он
мог беспрепятственно вдыхать запах дешевого порошка и вянущих волос, исподволь
разглядывая ее прозрачные ресницы и плечико. Кругом в мелких прыщиках, как у
девочки.
Сорок лет минус, он гуляет по липовой аллее, насвистывая. На деревьях
развешены кормушки с просом, прудик утыкан кувшинками. Ветерок топорщит рубаху,
солнце щекочет нос. Она идет с ним под руку, горячая плоть рвется наружу сквозь
тонкое полотно свежевыстиранного платья. Хорошая погода – хорошая, и птицы – и
птицы, а вон смотри, жаворонок, - да, как мило – мило, и утки, что утки, ах, да,
утки, - они с птенцами, - уже и весна прошла, а мы все не…, нет, не красней, я
же хороший, но – но? – но, весна – весна прошла, - да, я знаю, уже прошла, - а
мы все никак, нет, не убегай… Я расскажу тебе о других птицах, не высиживающих
птенцов, но вечно парящих в небесных вершинах, они поют райские песни, в их
оперении сверкает золото, и они не едят мышей, они пьют едкий нектар и изрыгают
пламень на грешную землю. Это истребители, детка, никакой магии. Но я не пойду в
летчики, я стану клерком.
Чиновник
поглубже вздохнул ее прелый аромат, осторожно, боясь смутить ее. Я безвредный,
только не спеши уходить…
Десять лет назад она воспламенилась и защебетала. Босоножки, юбочки, локоны. Ухажер… Поклонник с
лысиной и дряблым животом. Утоптанной материнской подошвой вечный холостяк с
разыгравшимся напоследок либидо. Изнемогающий скукой семьянин, взалкавший
новизны и не брезгующий перезрелой чистотой. Туберкулезного вида студент,
осмелевший ее целомудрием. Кто-то. Решившийся на букет. Или чашку кофе с
черничным кексом. Возможно, воздушный поцелуй. Надушенная дешевым одеколоном
записка под дверью. Знак внимания, комплимент. Мелочь, выстрелившая в ее
заспанное сердечко, наводящая смуту и переполох. Она ходила с распущенными
волосами и улыбалась. Во все зубы, доверчиво. Почти хорошенькая…
Ему тогда стукнуло пятьдесят шесть, прояви он напористость: крохотное семечко
на подготовленную почву, но он честного нрава, не хотел умыкнуть чужую победу…
Глупец, толику инициативы и не коротал бы сейчас одинокий вечер.
Тот
загадочный кавалер вскорости ретировался, не доведя начатого до конца. Трусость,
потеря интереса или сковородка жены… А может она его придумала или нагадала. Или
сон ей привиделся жаркий. Да мимо. Она опять надела печаль и безнадежные косы и
тускнела стремительно.
- Эх,
почему же ты не со мной, милая?! – вслух вырвалось у него.
- Потому
что я мужчина. Я пришел поиграть с вами в покер, уважаемый, – тряс его за плечо
Вышибала.