Петухи не водились на этой суровой земле. И работник вставал с первыми
птицами других сортов, оперенными не столь щедро и радужно, с заунывными
голосами. Они скворчали, возвещая новые печали приходящего дня.
Спал он часов по шесть и поутру выглядел придавленным и тугодумным. За
несуразный внешний вид надсмотрщик не допускал его к господам и непыльным
работам, и бедолаге не приходилось рассчитывать на легкую долю. Дотемна он
переносил камни для клумб от северной кучи к южной. Бессловесно, не меняя
рубахи, без продыху.
На севере цветов высадили - некуда плюнуть, а на юге растительность взошла
скудная, с проплешинами и бурьянами, и на уничтожение огрех бросили многие
тягловые силы. Клумбы разрастались, но их все не хватало – солнце и ветер рушили
кладку, засыпали едва окрепшие побеги, и к осени следы обустройства стирались
дочиста. И весной работы возобновлялись с прежнего места.
Переноску материала для клумб начал еще его дед, но камень не истощался,
солнце не смягчалось, упрямство и деньги не исчерпывались, и нерожденные его
потомки обречены на рабскую ношу с отрочества до могильного червя.
Тягая из стороны в сторону несносные глыбы, он утешал себя сравнением с
рабами, возводившими пирамиды. Их уклад – достояние историков, всякая мелочь
обихода – научное открытие, а соплеменники толкли их кости на удобрения и не
утруждались давать им имена. И спустя времена, возможно, и его простой
работяцкий череп, зазубренный и истертый, послужит загадкой, поерошит думы
согбенных над ним старцев.
И вот воображение сливается с усталостью, северной клумбой и садом, он слышит
змеиный посвист плетки. Он муравей, тщета, перемещающая песчинки в логарифмические
фигурки. Надсмотрщик старается, приметив издали царскую свиту, бич опускается
ему на спину, рвет кожу. Роняя кровавую боль, раб тащит несметный оковалок на
вершину гробницы. Он мечтает о смерти, припасть к земле сокрушенными коленями,
затихнуть и не вставать. Истлеть. На рану его садятся мухи, она спекается на
жаре и саднит, но бич не дремлет и снова подает голос. И опять, уже сильнее,
экзекутор машет с плеча, мука заслоняет все прочее, и жизнь побеждает, заставляя
его подняться и нести. От северной кучи к южной.
И он отрешался. Поднимал и опускал булыжник без злобы и зависти, смирный, не
имеющий сил даже на мысли о лучшем. Трижды в день он бросал свою ношу:
приветствуя в полдень фараона, осматривающего свои владения, на полчаса в
обеденный перерыв и вечером, отправляясь на ночлег. И всякий раз жизнь его
теряла нить положенного, стоило ему положить камень на землю. Он переставал
называться собой, праздный и неприкаянный, и руки его висели мятыми рукавами,
бестолковые, как трава. Но стоило ему обнять пальцами раскрошенные скалы,
существо его обретало значение и место. Упорядоченно сворачивалось клубком на
нижней ступеньке, обретая заслуженную данность. И будущее вело его в пречистое
небо прямой стрелой, не оскверненной мытарствами духа и леностью, и каждый его
день близнецом предыдущего ровной стопкой слагал его путь.
Но великое несчастье пало на них. Пошел дождь. Сперва, он усугубил тяжесть
его будней, разволок дороги, смочил опоры и пеньку. Спустя неделю сила стихии
обрела способность передвигать труды многих поколений в хаотическом порядке.
Скалы разбрелись прихотью разлившейся воды и четыре поколения непосильной
натуги пропали втуне.
Работники сидели без дела. Они проедали свой хлеб и глазели на бурую
стремнину, уносящую их труды в небытие.
Он не отчаивался. Верил в солнце, погожий день и порядок. Завтра плечи его
примут прежние тяготы и понесут камень с севера на юг. Безделье мутило его
рассудок. Он не умел думать, мечтать, долго валяться в постели, говорить
длинными фразами и созерцать мир, сложив ладони на коленях. Спустя месяц ливней
он завел жену, верткую и суетливую, и завидовал ее бесконечным хлопотам. Она
беспрестанно мела, скребла, терла и напевала, преисполненная изобилия и усердия.
Он мял ее спелое тело, иссушаясь на ласки, выпивая ее силы, но поутру жена
сидела возле очага свежая и нетронутая посырью, румяная, как в день свадьбы. А он, истерзанный беспрестанной
влагой, плесенью и меланхолией, пинал ее, начищенные плошки, поварешки и
половички и шел пить к соседям в хижину, где молчал и прихлебывал до желудочных
колик из выщербленной липкой чаши.
Ливень не стихал четыре года и три месяца, день в день. Бедствие стерло
границы, состояния и условности. Дети фараонов чахли вповалку со слугами,
трудяги пьянствовали в господских домах, приканчивая остатки хмеля. В пищу
годилось любое жующееся волокно. Трупы, отторгаемые расползающейся почвой, плыли
навстречу морю, раскинув ноги, непрерывной чередой. Жители не обращали на них
внимания, погруженные в собственный голод и разруху.
Жена его не встала с кровати шесть месяцев назад, и ее распоясанное обмякшее
тело унесла беспощадная вода. Лачуга запустилась, тростник из половичков и стен
давно истолкли в суп, крыша безутешно плакала на его подушку. Он уже с неделю не
вставал, и сил хватало только уворачиваться от частых холодных капель. Теперь он
не верил в конец непогоды. Боги наказали их всех вечным ненастьем.
Но дождь перестал. Рубцы земли затянулись, птицы затянули тоскливые трели,
призывая на работу.
Он снова понес камень – возводить склепы и прятать в них останки соседей и
друзей. Востребованность осветила его жизнь, и он обрел покой.
Смерть пришла к
нему рано, все в округе, перенесшие дождь, ушли преждевременно – отсыревшие
кости ломали людей как камыш, но он встретил ее без сожаления. Всякий знавший
его грустил на похоронах. Он трудился и умер как праведник. Он таскал камень.
Камень уволок его в бездну, укрыл и присмирил.