Последние
месяцы поэт провел в клинике[1]. Здесь при помощи мягкого
медикаментозного внушения и одобрительной ласки санитаров боролись с
хроническими шизофрениками и алкоголиками.
Особо приближенным к поэтическому телу, изможденному абстиненцией и
угрызениями о бесцельно потраченной юности, считался его сосед по койке,
безнадежно асоциальный тип, весьма и бурно помешанный. Больного преследовали
видения загробного мира, призрачные голоса и смурые образы покойников.
В отсутствие другого слушателя, маэстро вынуждался в деталях обсуждать свое
беспокойство с приятелем, пытаясь очистить душу и совесть покаянным признанием.
Но тот слушал невнимательно, не давая поэту желанного облегчения. А сам говорил
без расстановки и паузы, взахлеб. О первой женщине, разбитых детских коленках,
отравленных пирогах, сомнениях и разочарованиях; гуманоидах, поджидающих растяп
среди грядок капусты; межпланетных заговорах корпораций по истреблению клонов,
парапсихологии, однообразном меню больницы, инцесте из газетной вырезки
трехлетней давности, продажности политиков, смазливой медсестричке из соседнего
корпуса, человекообразных грибах, допросах с пристрастием в подземных бункерах,
гнездах летучих ящеров, большеглазых экранах, пауках и…
Поэт зажимал уши и углублялся в рассуждения о своей рукописи, спящей под
подушкой, ждущей развязки. Но книга не шла. Действо развивалось в полнейшем
мраке, на ощупь, с синяками и ссадинами, лишь изредка вспыхивал тусклый лучик от
свечного огарка, и поэт потихоньку двигался дальше. И он хотел бы расписать в
метафорических красках великие сюжеты, но иных тем, помимо без умолку болтающего
сокамерника, ему не давалось. И он, смирившись, писал с имеющейся натуры и
иногда даже оставался довольным собой и трудами своими, но чаще скороговорка его
единственного свидетеля населяла в него мигрень и ипохондрию. Хотелось на волю и
напиться, но наружу его не пускали, и он увядал, траченный гипотимией, погрязший
во тьме рассудка.
Вконец отчаявшись, больной предпринял попытку самоубийства во время прогулки,
набросившись на кадку с пальмой и жадно поедая землю. После промывания желудка
ему запретили выходить из палаты, опасаясь повторения суицидальной выходки.
Поэт сник. А когда его записки признали вредоносными для нервной системы и
отняли рукопись, и вовсе впал в кататонический ступор.
Служители Гиппократа забегали, засучив рукава, в поисках интересного и
нестандартного лечения, способного значительно украсить их диссертации. Они
кололи и промывали несчастному все части тела и органы, пускали через него ток и
жидкости, применяли гипнозы, и в итоге пробудили в нем слабое дыхание жизни.
Ученый совет, поразмыслив и взвесив все строго научные аргументы, признал его
писанину безвредной, а лишение возможности ее пополнения – как раз опасным и
мешающим катарсису пациента.
Психиатр, наиболее рьяно голосовавший за возвращение рукописи в распоряжение
автора, живо заинтересовался записками пациента, и поэт, в обмен на привилегию и
впредь карябать по углам свои мемуары и ходить на прогулки (пальму переставили),
раскрыл корневище посетившей его идеи. Он разломил содержимое единственного
своего собеседника, ибо другие образы тускнели не фоне его трескотни, на пять
ингредиентов и совершил их насильственное перемещение в потусторонний мир.
Подобная фабула не шутя увлекла эскулапа, и он принудил маэстро дать подробные
письменные пояснения. Приводим из них некоторые выдержки.
Полагаю, в
каждом из нас живут они...
Боже, это так просто. Во всякой живой твари отыщется десятки составляющих,
разрозненно представляющих цельную личность. И в луковице человеческой найдется
местечко для животного тепла женщины, сухопарого чинуши, беспробудного пьяницы и
недалекого обжоры. И, разумеется, не обойдется без рулевого - синусовым ритмом
просыпающегося в нас предводителя, берущего на себя в трудные минуты заглавную
роль.
И они все
– одно целое. Но и оторванные в лоскуты части имеют голос и силу, но собравшись
вместе – они лишь жаркий кошмар моего несчастного, глубоко больного друга.
И нет
венца. Ведь сосед мой жив и поныне…
На этой
земле умирают лишь музы…
Так
благодаря пытливости медицины человечество познало замысел неоконченной книги
маэстро. Передав своему новому другу-врачу записки, поэт скончался с улыбкой на
руки, его рукопись попала в надежные руки.
[1] Алчные наблюдатели засунули под мышки учебники по
психоанализу и удовлетворенно потирают виски. Сейчас им откроется главный
секрет, и личность поэтическая предстанет во всей слабости общечеловеческого
психоза. И пока не останется ни одного не освещенного наукой закоулка, искатели
истинного смысла не сомкнут воспаленных век.