Он все выдумал. Известность, поиски истины, переворошенные биографии и альбомы, стихи, действующие лица…

Ему бы хотелось… Нимфеток, академической мантии, бонбоньерок с надушенными мармеладинами, небрежных автографов поперек перламутрового глянца, корзин с розовощекими рододендронами, надушенных визиток, прилежных ученических затылков, ревнивых пароксизмов рецензий, трех обитых бархатом спален, завистливого шлейфа коллег, ордена с атласной ленточкой… траурного шествия длиной в три квартала, каменной скамьи в Пантеоне, нахрапистых наследников, пытливых школяров, отыскивающих его труды в библиотеке… вечности по широкой, вензелями украшенной тропе.

В больнице для призренных избыток времени для фантазий.

Он придумал даже алкоголика – себя самого, только смелее равнодушного к окружающему. Он ковырял стены лихорадочными буквами и при хорошем духе читал их тараканам.

Истерзанная печень мучила его порядочный срок, но к нему не явился ни один посетитель. Его особой не интересовались даже доктора, пренебрегая своим долгом в пользу лишней партии в покер или интрижки с медсестрой.

Перед самой смертью ему привиделись ангелы. Со строгими лицами они несли ему плети и кандалы. Сев возле него за круглый стол и кратко посовещавшись, визитеры выписали ему пропуск в геенну. С припиской мелкими ровными буквами: «Без права пересмотра вердикта». Бумагу вручили тут же, аккуратно свернув дрожащие длани осужденного.

- За что? - недоумевал поэт.

- Ты не принес ни малейшей пользы.

– Но чем я хуже убийцы или вора?! Вы же не оставили мне даже надежды!

- Убийцы толковее тебя. И богу угоднее. Они, как муравьи, – санитары леса...

- А воры?

- Стяжательство – тяжкий грех… И воры – санитары леса.

- Неужели во мне ни крупицы смысла?!

- Ни малейшей части. Вы, люди, почему-то полагаете, творческие личности – существа высшего ранга и им гарантированы райские кущи и сочные персики в муранских вазах. А бог иначе думает. Работать надлежит людям. Сеять и пахать. Плодить себе подобных, и те пусть пашут. И глаз не поднимать, не озираться. Творец у вас один. Смертному же создавать не по чину. Я тебе все неймется: вирши сочинял до беспамятства – не ел, не спал, отняли у тебя вирши, нет, не угомонился – за прозу взялся. А смирение где? Труд праведный, свыше благословенный? Сколько хлебов ты выпек?

- Ни одного, – заплакал поэт.

- Сколько пожинал?

- Ни одного…

- Дети?

Поэт покачал головой.

- Без права пересмотра вердикта!

И они удалились, застегнув кандалы на его щиколотках.

По пробуждению маэстро впал в жесточайший транс, и местные уколы ему не помогали. Настенные записки оборвались на полуслове, и более он за них не принимался. Ночами он кричал что-то о санитарах леса, ему удвоили терапевтический курс, но все без толку…

Он пал, и имя его истерлось в картонном склепе архива.