Здание
ловило крышей дождь лет двести, возможно, и больше. Не детище известного
архитектора, не отмеченное достопримечательным фактом, не связанное атрибутами
конкретной эпохи, но добротно построенное и органически вписывающееся, никому ни
разу не помешавшее и не разозлившее. Потому и дожившее. Фасады его
перелицовывали, лестницы расширяли, стены двигали и перекладывали, то решетки
поменяют, то водосток… оно уже и не помнило себя изначальным. Но оно нравилось
себе таким – напудренным и причесанным, пока не пошла мода на старину, и часть
его грубо отесанной стены отчистили от всякой штукатурки и явили на потребу
зевающей публики. Обыватели тыкали пальцами в его вывороченные внутренности и
фотографировались на их фоне.
Людишки…
Они сказывались полезными, избавляя его от зуда жучков, поедающих трухлявые
перекрытия, латающие дырки, наводящие глянец на оконца и флигеля, но чаще
представлялись ему совершенно бессмысленными существами, снующими туда-сюда,
шумными, мелкими, ничтожными. Оно наблюдало их в болезни и здравии, горести и
ликовании, в пылу кровавых усобиц и религиозных шествий, свадеб и похорон,
смертей и рождений, во времена темных суеверий и просвещенных наук, романтизма и
упрямого себялюбия, и во всяком их проявлении они казались ему тщетными. Они
воздвигали камень, заточали в него воду, всевозможные обиходные предметы и
собственные тела, и камни эти существовали еще менее их самих – перекрашенные,
полированные, распадающиеся и заново возводимые, - и ничего после них не
оставалось. Чахлые листки, исписанные смешным языком; потрескавшиеся полотна, на
все лады запечатлевшие опухшие, испуганные лица; блестящие ветхие безделицы
неизвестного назначения и свойства; мелодии, усыпляющие в концертных залах
молодежь - вот и все их наследие, судорожные попытки закрепить свою тень в
веках. Посему оно относилось к ним снисходительно – они же создали его и
поддерживали в порядке, но без уважения и тем паче энтузиазма.
Здание
вытерпело в своих стенах галантерейные прилавки, жильцов и жиличек, чиновничье
сукно, школу танцев, антикварный магазин и стало в финале библиотекой – наименее
посещаемом в городе местом.
В свои
времена художники вставляли его в свои колоритные наброски, его мерили обойщики,
ковыряли реставраторы, щекотали подрядчики, теперь только туристы, пробегая мимо
к памятникам, отмеченным галками в их путеводителях, скороспело слепили его
своими вспышками и оглушали тарабарской колготней, - непересыхающие ручейки
любопытных мошек. Оно никогда не различало их ни полом, ни званием, ни годом, -
они никогда не менялись и ничем не отличались друг от друга.
Кроме
одного.
Оно
обратило на него внимание не сразу – куда там, в такой толпе. Но он приходил изо
дня в день и вел себя странно. И оно его заметило.
Он также
суетился, - крохотный и бесследный, как все прочие, но присутствовала в нем
особенность – он изо дня в день фотографировал здание. Именно это здание,
никакое другое и не мельком, не забавы ради, а целенаправленно и вдохновенно.
Сперва здание сочло его сумасшедшим, благо разбухала почками весна, и его
подвалы гудели комарьем и сыростью, - самая пора для эксцентричных выходок. Но,
приглядевшись, усомнилось в первоначальной оценке, и угадало в нем поэта. Тот же
чокнутый, но во все сезоны, да еще и привилегия – его не лечат.
Заметив,
оно начало его ждать. Он приходил обыкновенно в послеобеденный час, в
определенное положение солнца и щелкал со всех сторон и так и сяк, подолгу, с
расстановкой. Здание старалось предстать перед ним в лучшем свете,
подбоченившись, горделиво приветствуя… Как сокрушалось оно своей оголенной
моветоном раной и беспомощностью ее скрыть, но поэт словно чувствовал этот стыд
и отворачивал глаз своего объектива, щадил.
Сколько
признательности могло бы он поведать поэту, прижми он ухо к его камням. Но он
любовался издали, ему не нужны касания и слова.
Их роман
длился вечность или мгновение – каждый мерил своим локтем, и здание проникало к
своему молчаливому созерцателю все углубляющимся влечением и восторгом, оно бы в
пляс пускалось при его появлении, получи на то соизволение от законов
мироустройства, а поэт изводил за визит все удлиняющиеся метры пленки.
Поэт
страдал болезненным влечением к каменистой фактуре. Не умеючи кистью, он в
каждом городе делал обильные снимки домов, полагая их, а не картинные галереи,
собранные из частных коллекций, и возведенные на заказ помпезные памятники и
золоченые фонтаны, - истинным обликом посещенных древнин. Фотографируя, он
словно стихи писал об их стенах, ровной кладкой выцеживая в память каждую
фотокарточку.
Но это здание его поразило. Оно представлялось ему верхом изящества, такта и
элегии – свойства, редко соединенные в одном человеческом существе. Тщательное
изучение накануне сделанных фотографий будоражило его сон, он готов был
поклясться в величайшем своем благоговении перед малейшей черточкой этого дома.
И в послеобеденный час ноги сами несли его к знакомым стенам, и он с замирающим
сердцем брал объектив на изготовку.
Он не смел и рта раскрыть и боялся того момента, когда здание услышит его
мысли. По каким-то неведомым, но беспрекословным причинам зданию грозил
скорейший снос, и каждый раз поэт приходил прощаться и не видел от слез ни
ракурсов, ни светотени.
Не
подозревающее дурного здание встречало его неистово бурным волнением и тем
обнаружило свои пристрастия посторонним. Окрестные воробьи утверждали, оно
бесстыдно раскачивается, завидя поэта, а туристы испуганно жались к
противоположной стене и спешили покинуть это место.
Только
поэт не показывал страха и не бежал от скрипящих приветственных вздохов.
Но однажды
поэт не пришел. Здание не могло ошибиться – настал следующий день, взошло
солнце, миновал полдень, и тени легли особенным образом, - непременные признаки
наступившего завтра, но вдали не показалось его развивающегося шарфа и
подмигивающего окуляра. Он остыл, он не придет больше…
И еще
день, и еще оно надеялось и поджидало своего поэта, стеная и раскачиваясь, уже
не тая отчаяния и тоски. Но он так и не появился.
Откуда
зданию знать про истекшую визу, границы государств и правила перемещения поэтов
по миру?..
И здание рухнуло.
Поэт узнал
об этом из газет. Он не плакал, он просто не писал больше стихов и сделался
прозаиком.
И поделом
им обоим. Ведь они нарушили незыблемые законы мироустройства. Зданиям не
положено испытывать чувства, а поэтам предпочитать людским образам архитектуру.