У
одряхлевшего и понурого поэта водился давний верный почитатель, не оставлявший
надежду на возрождение былой лирической мощи и глубины своего кумира. Поэт не
видел своего поклонника и только писал ему длинные пространные письма, где
делился горестями и свежеиспеченными виршами. Письма лежали в ящике поэта, ибо
он не знал адреса. Послания оставались большей частью безответными – адресат
слыл человеком деловым и серьезным, утешения и дифирамбы отпускал скупо и лишь
при крайности буквально вынимал поэта из намыленной петли сдержанными
одобрениями.
Созерцатель муз представлял себе читателя худым и бледным, строгим и замкнутым и
писал ему посвящения робкими иероглифами совершенно однозначных предложений,
боясь неверного истолкования и недомолвки. Ибо читатель – существо ранимое и
обидчивое и почище лирика запутанное. Химеры, укутанные в разноцветные лоскуты:
спереди бархат на спине – рубище. Как повернется, такая и музыка – или туш или
маар похоронный.
Диалог их преимущественно оставался нордическим. Крайне редко с читателем
происходили поразительные метаморфозы. На пустяшную казалось бы рифмовочку он
становился без перехода порывистым и сентиментальным и забрасывал поэта обильно
смоченными слюной восклицаниями (восклицательные знаки – высший символ его
одобрения), превознося до небес поэтическое дарование, смелую поступь и
новаторство идеи преклонного лирика. Восхищение читатель рисовал неподдельное
(пять восклицательных знаков подряд), и поэт с важным видом, еле оправившись от
обуха негаданного чудодейства, обмахивался полой халата, почивая на елейных
лаврах. Порой смутная вошь досаждала ему коварными нашептываниями о возможной
неискренности читателя и скрытой издевке его якобы восторгов, но поэт давил ее
между полированных ногтей в мелкую каплю и продолжал вкушать свое признание,
пусть и крохотное, но заслуженное.
А затем читатель вновь углублялся в собственные цели и забывал поэта своими
ласками. И долгие месяцы заброшенный гений существовал на скудном пайке
воспоминаний, и ногти его и халат приходили в полнейший бардак и негодность.
Но поэт,
не взирая на непоследовательность того и отрешенность, читателя ценил и лелеял,
как исключительного в своем роде – другим его в отраду не наделили. Прочие –
старая гвардия сотрапезников и собутыльников, да всеядные дивы бульваров – не
могли оценивать его творчество без предвзятости, а тот – удаленный мыслями,
расстояниями и неизвестностью, – и есть доподлинный суд: без поблажек и
околичностей.
Ему-то
единственному и спешил представить поэт свой дебютный прозаический экспромт. Со
страхом и смирением ждал лысеющий затылок маэстро гнилых помидоров или радужных
лепестков, осуждения или похвалы, горести или смеха, хромоты или танцев,
рукоплескания или освистывания, траура или торжества. Шли дожди, снега и падали
листья - читатель безмолвствовал. Поэт исследовал мельчайшие трещины своего
потолка, карниза и пола - читатель не соизволял. Последние волоски простились с
лирической головой, вслед за ними грозили последовать и зубы – столь тревожным
оказалось ожидание, - но тут читатель сжалился над отчаянием хореографом
словозвучий и прислал коротенькое письмецо:
« Милый
друг!
Вы
прислали чересчур скудную и напыщенную безделицу. Мысль недоразвита, сюжет
оборван, перебор сложносочиненных прилагательных и мало глаголов. Считаю долгом
напутствовать Вас следовать далее в заданном направлении, но работать с большей
отдачей и прилежностью. Жду следующих шагов на этой ниве.
преданный Вам поклонник».
Соловей
ямбических хореев чуть не помер с горя. А потом решил следовать полученным
инструкциям и разразился вариантами. Мало кто усомнится в прилежании и
самоотдаче рискнувшего создавать альтернативы. Он заслужил хотя бы один
восклицательный знак.