В последние годы поэт существовал обособленно и отчужденно от прочего мира,
сосредоточившись на служении музам. С самого утра, не успев глотнуть кофе, он
выходил на балкон – поджидать одну из них, быстрокрылую или медлительную,
дородную или изящную, беспутную или строгую, мимолетную ли основательную, -
какую угодно, он рад любой капризной гостье. Его окна и двери нараспашку, и до
рассвета не гаснет ночник – не дает заблудиться во тьме заспавшейся
путешественнице.
По весне набегала случайная фея - невнятная, взбалмошная и
эксцентричная, со скомканным, нервным визитом, даже не попьет чаю, крикнет ему в
самое ухо «хей» и побежит дальше – по другим домам или купить двадцатую пару
туфелек на распродаже.
Коварные
девы, он отдал бы остаток своих дней за пару минут их устойчивой
благосклонности. Но куда там – они зубоскалят и хихикают в ладошки, пролетая
мимо его письменного стола, усыпанного погребальными строфами. Эфемерные
колыхания ветра, оставляющие после себя легкий запах соблазна.
Летом чахлая мелюзга спускалась на парапет и наперебой шепелявила о сладостях
и карусели. Как котята, они предпочитали шипящие, он с энтузиазмом написал бы
для них новый язык – змеиные песня и шепот камня.. ах, только побудьте немного…
но им потребны конфеты, поэт же никогда их не держал…
В сырые осенние зори тяжелой поступью на балкон восходили бесстыжие старухи с
брюхом навыкате, морщинистыми ветками они тянули к поэту свои перегретые соками
молебны, но он торопливо отвращал от них свой нос, и не угощал, и никак и не
любезничал.
Зимой в оконный узор постучался старик в зипуне, с сизым носом и дряблыми
веками. Тот ничего не клянчит, скребет слоеным ногтем стекло. Вглядевшись, он
узнает в пришельце свою смерть…
Но чаще он одинок. Он обессилил и, вслед за женщинами, его покинули летучие
рифмы. Бесплоден и заброшен.
Нет
женщины, нет поэта. Но чем ему прельщать жестокосердных кокеток? Покуда он не
лыс и удал, они струйками сочились сквозь его алчущие пальцы, жадные до его
ласок и стихов. Но стоило ему поблекнуть, потерять зубы и бойкость кудрей, его
очаг остыл вниманием прелестниц, и воцарила старость.
Поднатужившись, он сумел бы измыслить образ. Понурая дева, сызмальства
вздыхавшая по нему по соседству, невидимый ангел смирения. Долгожданно
прильнувшая к его впалой груди, вытерпев до опустевшего зала его страстногубых
поклонниц. И измышленный ее мирок, в две-три строчи, плоский как ее силуэт, -
насмешка, не поется…
Или трогательный внебрачный потомок, прозревший восторженностью к родителю,
талантливый стройный росток могучего лирического дуба… Но маэстро спокоен к
детям, негаданная встреча с отпрыском польется натянутой жирноватой струей…
Нет, в вечном споре Гогена с Ван Гогом, он горячо поддерживает последнего.
Допустимо убедить себя в чем угодно – забыть батарейку в кармане и, нащупав
сквозь подкладку куртки ее силуэт, искренне изумиться назначению этого
таинственного предмета. Предположить его секретной капсулой с посланием из
других миров, хитрым знаком масонской ложи, подслушивающим устройством
спецслужб, ловушкой ревнивой женщины… сотни вариаций… и уж в последнюю очередь
списать его появление на нерасторопность швеи. Но пытливая рука полезет за
зажигалкой или мелочью, и неправда вылезет наружу обывательски исчерпанным
элементом питания, а возле горла - тошнотой. Такая поэзия подобна сидению в
общественной уборной с куском мыла ручной работы у носа, - глаза прикрыты, нос
обманется розовым маслом и крошкой бельгийского шоколада, но талант ажурной
лентой не усыпишь.
Истинному художнику потребна натура…
И выплескивается он всякое утро в поисках музы и совершенства, натощак, в
неприкрытом отвращении к пижамам и халатам...
Но муза не спешит, она вовсе забыла дорогу в его одичалый дом… И тут он пошел
ей навстречу, с надеждой и смелостью, переброшенными через плечи. В руки он взял
фонарь – отпугивать графоманские химеры. Отправился босым и нагим, без багажа и
наследия, как и положено страннику, открытому к познанию новых вех.
Естественным исходом этого путешествия – он принялся за прозу, запрятав свои
обессилившие стихи в дальний ящик стола. И музы вновь стали наведываться к нему.
Потолще в талии и шире в ступне, с проседью и прокуренной хрипотцой, не похожие
на своих поэтических тонкокостных сестриц. Но визиты их сделались регулярными и
затяжными. Они приходили не с пустыми руками и угощали поэта вином и хлебом. И
обитель его наполнилось жизнью и творческой суетой.
Он воспрял. Но не скучные тома философских трактатов сошли с его
лихорадочного вдохновением пера. Не липкие истории, надушенные, как китайский
веер, и не учебные пособия для начинающих циников.
Он принялся сочинять сказки.