Два запинающихся, один сбивчивый. Зов о спасении на кроличий манер. Затем три
продолженных эхом удара. Пауза. Один короткий всхлип. Еще один погромче. По
новой.
Он не знал цели этого перестука, но его успокаивало монотонное
бессодержательное занятие. Он приучен заниматься чем-то ежедневно, в
определенные часы, с обозначенными мотивацией и нормативами. В шахматы он играть
не умел, вкуса кактусов не понимал, а компания бывшей жены вызывало в нем
изжогу. И он ходил вдоль привычных труб, вдыхая знакомый запах пеньки и
канализации, и тренькал на их изогнутых спинах. В нежном возрасте он мечтал
сделаться шахтером и теперь играл в перемазанного сажей трудягу, выискивающего в
породе пустоты, заполненные раздражающими газами. Смену он себе определил
двенадцатичасовую и под конец валился с ног блаженно усталым и разбитым, на
руках мозоли, ноги гудят. Как раз сомкнуть мертвецким сном глаза и ни о чем не
раздумывать.
Сегодня сантехник долбил по трубе с удвоенным испугом. Он стучал с размаху,
не останавливаясь, пока искры не посыпались, и в стене не возникли призрачные
старушечьи мощи в полосатом платке.
- Хватит
долбить, вы мне всех детей разбудите! – прокаркала бабуля возмущенно.
- Уходи по
добру, богородица, я тебя не боюсь, я исла принял, – отшатнулся сантехник.
- Да знаю
я, - кивнула старушка. – Только я не богородица…
- А мне
без разницы! – отрезал он и продолжил колотить по трубе.
- Хотя,
спасибо, за комплимент… - тщеславно улыбнулась она и нежно взяла его под локоть.
- Секс не
интересует, - брезгливо отнял он руку.
Старушка
вспыхнула.
- Я старая
дева, сын мой. Причисленная церковью к лику святых, я праматерь. И имя мне
Тереза.
-
Прекрасно, старая дева Тереза. Иди своей дорогой.
- Всю жизнь я служила людям: сынам и дщерям человеческим, - учительским
фальцетом назидала она, - усопла в благости и обрела в камнях здешних упокоение.
А нынче ты разбудил меня своим лихорадочным стуком, ты гневишь…
- Я ж тебе говорю, - в сердцах запустил в стену ключом сантехник, - мне все
равно. Я ислам принял.
- Что же,
и деток не любите? - упавшим голосом спросила мать Тереза, увернувшись.
- Терпеть
не могу, - исподлобья кивнул сантехник.
- А что ты
сегодня такой нервный, сын мой? - елейным голоском протянула старушка. - Расскажи, не таи, легче станет. А может и помогу тебе чем...
- Сон мне
приснился, – нехотя отвечал сантехник. – Ты умеешь сны толковать?
-
Попробую. Расскажи.
- Ладно.
Мне приснилась трапеза. Я, моя бабушка и Иисус Христос завтракали погожим утром
на террасе. Бабушка перед ним трепетала, лучшие куски подкладывала, сюсюкала,
чаю то и дело подливала, а мне невдомек. Обычно я у нее лелеемый внук, а тут
позаброшен вниманием, сижу не у дел, даже на тарелку ничего не положено. На
столе прямо передо мной дымилось блюдо с тефтелями. Я к ним руку протянул, хотел с
пылу с жару полакомиться, тефтели сочные, ароматные, не как отбивные, конечно,
но тоже вкусно… А он…
-Кто? Он?! – всплеснула руками старушка.
- Он, он, гость наш, глазами на меня зыркнул и строго так промолвил: «Мясо?!
С утра?! Как можно!». И бабка мне по руке что есть маху жахнула. До сих пор
болит.
И
сантехник показал ей опухший палец.
- Вот
теперь не знаю, как быть, и что сон сей значит, - жалобно вздохнул он.
-
Становись вегетарианцем, сын мой, – плюнула ему в лицо старушка, вырвала у
опешившего сантехника ключ и стремглав исчезла в стене.
Сантехник
заплакал. За кусок запеченной свинины он готов на многие деяния самых разных
мастей. Жареное мясо для него - начало всех начал человеческих. И отрад.