Наваждение

Важнейшим доказательством его правоты являлся огарок свечи, обнаруженный в другом, сфальсифицированном халате. Он хранил его в наволочке и в часы особенного отчаяния щупал или даже доставал и гладил на ладони, утешаясь. После визита неуравновешенной дамочки от него отстали. Ни клизм, ни шепота за стеной. Наверно, расписались в его безнадежности. Он торжествует.

Лишь раз его навестил главный. У главного значок на груди – его ни с кем не спутать.

- Почему огарок так важен? – спросил он, присаживаясь на краешек табурета. Сперва он хотел разместиться на кровати, но побрезговал садиться на одеяло, испачканное почвой из горшка. Вышибала нарочно насвинячил, отпугивая посетителей от своего ложа, тайника его сокровенного пирога.

- Вы что, мысли мои читаете? – изумился Вышибала, положив руку на подушку. Ладонью он чувствовал огарок, запрятанный в наволочку, нетронутый, неизменный.

- Вы отчаянно кричали про огарок, и успокоились лишь после того, как мы положили его в ваш халат.

- Неправда!

- Этот огарок я получил от буфетчицы. Он тот же самый!

- Вы в этом уверены? – уточнил главный, заглядывая ему в глаза.

- Абсолютно!

- Давайте проверим, - предложил посетитель и сунул руку в карман. – Доставайте свой.

Вышибала запаниковал. Сейчас главный вынет клизму или шприц с едким составом и, когда он отвернется, исподтишка проведет манипуляцию.

- Вы первый!

- Хорошо, - сказал главный и вытащил из кармана огарок свечки. – Покажите свой.

Вышибала нехотя полез в наволочку. Они сравнили. Оба огарки выглядели, как близнецы.

- Вот видите, все свечные огарки одинаковы! – поднял указательный палец он.

- А где вы взяли свой? – поинтересовался Вышибала. – Тут, наверно, какой-то подвох.

- Никакого подвоха! Свой я взял там же, где и ваш, перед тем как положить в халат.

- У буфетчицы? – робко предположил Вышибала.

- В больничной кладовке.

- Да глупости все это! – отмахнулся Вышибала. – Вы меня с толку сбить хотите! Какой, к примеру, сегодня день?

- К примеру, среда.

- А почему, к примеру?

- Чтобы стражник не догадался, где дверь, - лукавил главный.

- Так вы мне снитесь что ли?

- Да, - улыбнулся он и исчез в столбе пыли.

И Вышибала не то проснулся, не то очухался и не взялся бы спорить, приходил ли на самом деле главный.

А далее – тоска. Не поклонник одиночества, Вышибала мучился дефицитом общения и человеческих лиц подле себя. Да и клоп не оказался бы лишним – крохотное оживление его затворничества. Но – табурет, койка и растение на подоконнике. Ни дуновения.

В папку он больше не заглядывал. Травить благостные воспоминания гнусными наветами ему не по сердцу. «Страдает обжорством и потливостью», «жалобы матери»… у него вообще нет матери. Он сирота, приютский, неоднократный беглянец, дядька, сжалившись над его вшами, дал кров его отрочеству и отправил на флот, лишь наметили пробиться усы. Он не стал морским капитаном, впрочем, и вышибалой служить ему не доводилось… ну или едва доводилось. Внушительностью своей комплекцией он обязан безымянному папаше, на самочувствие тоже не жалуется. А в здоровом теле, известно, душевная хворь не гостит. За прочих он с доскональной уверенностью поручиться не может, шут их разберет, червяков господина Чиновника или потаенных мышей Алкоголика, но в отношении себя лично готов присягнуть – ни малейшего помешательства за ним не числится.

Он злоупотреблял подбадривать себя такими рассуждениями, частенько насвистывал, успокоенный, хотя поводом для радости у узника - только свобода. Окружавшие же его стены стояли непоколебимыми. Не умасливать ему надлежит – выход искать.

Он пробовал эти стены на зуб. Единственным орудием – скрепкой из папки ковырял их плоть. Но производимые им разрушения годились на тараканьи норы, в них не умещался даже его мизинец. Разбить горшок и орудовать черепками? Но герань погибнет, безбожная растрата…

- Мне жутко видеть ваши терзания, – снова возникла на пороге похожая на Марту девица.

Она вошла, как домой, уселась на табурет и развела руками.

- Почему не читаете?

- Поклепы – не мой жанр. Детективы есть? Или научно-популярные журналы? Я с удовольствием скоротаю время за полезным занятием. В частности, меня интересуют чертежи и материалы для тарана.

- Окрысились, – выжалила она, отправляя прядь за ухо. Волосы у нее вились на концах, но не наружу, как обычно, а внутрь, словно она впопыхах в обратную сторону закрутила папильотки. А он думал, крутить папильотки у женщин в крови, как у пауков плести паутину. – Это от одиночества. Я буду приходить чаще. Не возражаете?

- Зависит от вас. Как только начнете говорить правду, я всякому вашему визиту буду несказанно рад.

- Вы спросите, может так лучше пойдет.

- Какое рвение! У вас задание вызвать мое расположение? Получили указания отвечать на вопросы?

Снова глаза-плывуны. Едва нажать, и они хлябями потекут между пальцев в неловкие туфли, сквозь сношенные набекрень каблуки, в прорехи пола, в убежища подземных крыс… Некрасивая. Сейчас она не похожа на Марту.

- Ладно. Вопрос. Что ты здесь делаешь, милая?

Осипла. Рот открыла для пощечины и осеклась. Не умеет защищаться. Он вдруг потом покрылся, представив себя здесь навсегда, и ее шишкастые коленки вокруг него.

- Клиника открыта для прогресса и науки. Они решили экспериментировать. Хотели доказать: больше воли для пациентов, ролевые игры, ловко построенная иллюзия вернет в общество, - выправят искаженные личности быстрее традиционных лекарств. Взяли четверых, не безнадежные, не запущенные случаи, без осложнений, легко прогнозируемые… - перевела дух. Словно отчитывает параграф в центр стены через него, преподаватель ликует, ученица зубрила дотемна. – Медбрат должен был присматривать за ними, став их предводителем, без вмешательства извне, нетронутая замкнутая реальность искусственно созданного коллектива. Никаких врачей и медикаментов – основа метода. И вас дистанционировали. Поместили в отдельный корпус, небольшая аллея, пруд, есть где гулять и размышлять, оздоровляться… Больные сами избирали себе легенды, без помех общались друг с другом, включая интимные отношения. Медбрат еженедельно отчитывался о происходящем. В первые же дни - впечатляющие результаты. Наблюдаемые легко шли на контакт, демонстрировали радушие, не стремились бежать как раньше и не впадали в угнетенное состояние. Они установили общие правила своего мира и полностью ассоциировали себя как часть его. Несколько тревожила такая увлеченность, но и в мыслях никто не держал… такая трагедия… Все участники эксперимента вышли из-под контроля… - она с усилием глотала, проталкивая комок, он видел насквозь ее шею и застрявший в ней карманный глобус, в трещинах от натуги, расколупанный, дряблый…

- Довольно. Расскажите мне о Марте. О ее быте, каков ее муж?

- Она никогда не была замужем.

Короткие прямые ресницы придают ей это школьное выражение. Папильотки и фальшивые локоны стоило накручивать на глаза, а прическу оставить в покое. Вышла бы почти хорошенькой.

- А ребенок?

- Ребенок был, – поспешно кивнула она, прячась в танец подрагивающих локтей и щиколоток, разболтанных пружин пальцев и губ. Круговое смятение и беспорядок. Хочется вручить этим рукам спицы, а под ноги устроить прялку, морские мили вкось настроченных полотен…

- И где же он?

Она не ответила. Бесконечно долго выстраивала и обрушивала башенки рассуждений под нервной пенкой цыплячьих волос.

- Я дам вам почитать о Марте, – прозвучал итог этого зодчества.

И снова в его распоряжении оказались ветхие летописи злополучной больницы.