Отель, наглухо закутанный в покрывало цвета жженой древесины, не открывал
своих секретов. Глухие очертания дверей, захлопнувшихся за обитателями,
рассеялись во мраке безвозвратно, и на их месте обосновалась безукоризненная
гладь, без единого проблеска и выступа. Они шарили снова и снова, но дверей
не оказывалось. Свирепея, они шли дальше и снова исследовали каждый
сантиметр, но поверхность оказывалась девственно нетронутой, отполированной,
непреодолимой.
Здание словно издевалось над ними, поманило и с треском захлопнуло
волшебную шкатулку, чуть не прищемив им носа, адски похмыкивая от своей
шутки в факирский плащ. Обитатели жили на ощупь, будто с заклеенными
ресницами, не видя дальше пальцев на ногах, сами являясь источником слабого
свечения, беспомощного, едва разбавляющего густую пасту мрака. Они
собирались по двое-трое и грелись в хрупких лучах зрения, держась за
холодные руки и упираясь локтями в стены, стены, окружавшие их повсюду,
следующие за ними по пятам, еле слышно ступая подбитыми бархатом лапами.
Тягостное безмолвие тащилось следом, подволакивая опутанный цепями хвост.
Его ассиметричное позвякивание гулко отдавалась по трубам центральной
канализации, без перебоев глотающей слезы и страх жильцов. И они разбегались
по разным концам коридора, тяготея долгой компанией, не проникнувшись друг
другу дружбой, ведь их ничего не связывало, и видеть чужой испуг и
показывать свой не приносит успокоения и не объединяет.
И где-то сверху, они знали, некто беспристрастно убийственный наблюдает
за ними через специально подсвечиваемый окуляр и тешится над попытками Марты
накрасить губы впотьмах; неуклюжими метаниями Вышибалы, шарящего по углам в
поисках свечки; бормотанием Чиновника – что–то про цифры и вредного гнома;
Алкоголиком, по каплям слизывающим ром из бездонной пробирки и Вожаком,
смущенно и напыщенно потирающим виски в натугах памяти или смекалки. Они
показывали ему кулак и продолжали копошиться, боясь остановиться и
остолбенеть, превратившись в составляющую отеля, в кирпичную кладку,
слаженно сцепившись спинами в ровный ряд.
Нет
избавления, они понимали, только Вожак, упорствующий в превосходстве
забытья, храбрился и уверял, все пройдет и наладится, ему хотелось верить,
на него жаждалось уповать, но он врун, он лгал им сначала, обманывал потом,
путает впредь. Ему нет веры, он себе на уме, прячется в одобрения, единожды
указав на дверь, ожидает безоговорочных лавров и послушания, а они не овцы и
не дураки. Разве что кажутся таковыми в непроглядных глубинах тьмы. Да пусть
ему тешится, лишь бы не мешал им разыскивать выход, да подсоблял своими
иногда резонными советами. Уж слишком много он порой знает. Почему? Наверно,
он лазутчик того, надзирающего сверху, строчит ему секретные донесения и
выполняет указания, служит неизвестным целям. А они, как подопытные мыши,
заглатывают наживки его внезапных откровений, а он записывает их повадки и
гонит дальше по лабиринту, зарабатывая очки. Но что им остается? Он
единственный способен обнаружить дверь в неприступной стене и отрыть ее
нараспашку, зажечь люстру в холле и растолковать в сотый раз: не сдаваться.
Крутить белкой мельничное колесо, не оглядываясь, не задумываясь и не
сворачивая. И они не перечат. Лучших подопечных ему не сыскать.
И
отель, и лабиринт, и Вожак, и этот наверху, - они все заодно, запустили свой
аттракцион и веселятся, поедая попкорн и хлюпая содовой, а колесо бешено
вертится. Все быстрее и быстрее, спицы грозят вылететь, и белки, выпущенные
на волю, опрометью разбегутся по всему свету, и безмолвие, сорвав цепи с
хвоста, с улюлюканьем бросит им вдогонку россыпи мармеладовых конфетти. И
плевать не беспочвенность подобных ожиданий. Случится именно так.