Разбуженная своей смелостью прилюдно заговорить с песчаным негром, Марта
пустилась во все тяжкие. Она подверглась оглушительному растлению, и вынужденно
изымала песчинки из сокровенных лабиринтов тела через многие мучительные
процедуры, выламывая пальцы и шею.
Она обещала продолжений, но волна слизала ее следы и уверения. И она, обгоняя
прибой, бежала прочь, заткнув уши, задыхаясь от раскаяния и стыда.
Лишь одна поблажка. Она позволила себе отправить негру почтовую открытку и
указать в ней адрес до востребования – номер в противоположном крыле отеля, куда
она переехала, заметая следы своей разнузданности.
Переезд спешный. Еще до рассвета. Из левого крыла в правое. Из света во тьму.
Из похоти в святейство.
И, хотя и
не унесла она в новое жилище во чреве своем негритенка, втайне она жаждала его
появления и коротала ночи, придумывая ему имена. Ни одно не годилось, не
дотягиваясь передать своим звучанием шорох песка, подминаемого босыми ступнями,
унизанной бусами и ракушками поступью, соленым прибоем хмельного утра, ломоты в
неловких затекших костях, и стыда и ража вперемешку, слоями, навзничь. Рассвет
настигал ее в смятении звуков, в неестественных позах застывших на ее прокушенных губах.
Дни она посвящала корреспонденции. Столик с откидной крышкой с ящичками для
писем, чернил и перьев. Чернилами ей служили слезы, пером наделила прежняя
жизнь. Строка за строкой она выводила эпистолярные шедевры и пачками отправляла
их несуженному, но презюмируемому таковым в абсурдных затеях ее безделья.
Скрываясь, она не переступала порога своего жилища, да и там куталась в
покрывала и шали, в халаты с бездонными карманами и гулкие шлепанцы и упивалась
вершинами своей добродетельной жертвы, обрекая себя на строгость и воздержание,
анахоретство и регулярные омовения души и тела посредством мыла, мочалки,
курений и неограниченных кактусовых дегустаций.
И лишь мятые волнением листки, убористо заполненные сумбуром, связывали ее с
внешним миром и источником ее искупления.
Негр, застигнутый врасплох избранным ею методом общения, тщетно гулял под
окнами, взывая в кромешной мгле к ее милосердию. Сведениями о конкретном ее
местонахождении он не располагал, но догадывался о его близости, ибо далеко от
этого берега лодки не заплывали. Он тосковал и метался в одинокой постели,
зажигал лампу, звал и вытягивал горлом умоляющие ноты, и окрестные коты вторили
ему контральто и баритонами, и море отзывалось беспокойной волной, а Марта все
не шла.
Но он угораздился пылким и упрямым, полным боевого задора сокрушить высящиеся
между ними преграды, и проводил в тренировках уйму часов, готовясь к битве с
драконами, принцами-женихами, ревнивыми разбойниками, хитроумными старухами,
злобными карликами и бог его знает с кем еще, - всякого он порубит на браслеты и
ожерелья, но добьется права еженощно прижиматься к ее истерзанному страстью
бедру.
И он пыхтел и надрывался, изнемогая, выгорая, конвульсируя, повергаясь во
прах, расчленяясь и вытекая, а она методично сочиняла ему тщательные сдержанные
послания, одно длиннее и запутанней другого, и ржавый серп покряхтывал у его
пупка.
Непреклонная Марта несла свои обеты, как корону императрица. И не попустилась
своими принципами, не внемлила его посулам и вздохам. Они переводили бумагу и
энергию сердечных мышц в неизменном удалении друг от друга.
И так
продолжалось сорок лет. После каждый из них умер в своей постели, окруженный
внуками и наполненными водой стаканами. Умиротворенными, беззубыми, ветхими.
А письма, существовавшие во времена ветров и песков, давно изрисовали
каракулями и растерзали их шаловливые потомки.