Низвергнутый Вожак брел слепой дорогой. Он не справился – ничего хорошего его не
ожидало. У самого порога неизбежности он наткнулся на старика, подметавшего
мостовую. Тот светился печалью и созиданием и, завидев Вожака, приветливо кивнул
ему.
- Что
делаешь ты здесь? – удивился Вожак, кланяясь в ответ.
- Я
Стражник. Стою на воротах, – старик отставил свое орудие и пригласил Вожака
присесть на бордюр.
- И ты? А
метла зачем? – не поверил тот.
- Она
придает смысл и гармонию. Не доставшийся при жизни идеал.
- Как?! Ты
мертв?
- Как и
ты. И остальные.
- Ты
повергаешь меня в крайнее изумление и тревогу, старче! Как же так?! А горн?
- Горн
обязательно протрубит. Всему свое время, – не тая досаду отвечал Стражник. –
Попрошу не окликать меня старцем. Я умер, едва разменяв пятый десяток, а здесь
возраст вообще не имеет значения. К твоему сведению, я был поэтом. Маэстро
изящной словесности, лирик высших сфер. Меня сгубила безвестность, ослиная
глупость окружения, не принявшего гения, сварливые козни бывшей супруги и прочие
женщины, включая жестокую и непримиримую музу, - сказал бы друг. Комплексы,
уныло-пессимистические краски эмоций, ригидности психических процессов,
тревожно-депрессивные наваждения и прочие прелести инволюционного возраста,
усугубившиеся в крайнюю меланхолию и суицид, - отрубил бы психолог. Врач бы
резюмировал совсем коротко – неумеренная выпивка и цирроз на фоне крайнего
нежелания принимать медикаменты и соблюдать предписания. Но я привык выражаться
метафизически. Глупец, я все никак не мог уразуметь – моя поэзия важна только
мне самому, и крайне сокрушался отсутствием интереса к своим виршам… Но мне-то
нравилось сочинять и служить искусству безраздельно. Не ценил даров,
неблагодарная свинья – у многих нет даже этого. Иные, в горечи кляня свой талант,
не рады детищам своим. А меня смыслом наделили – с восторгом разлагаться. И раз
такой стержень дарован, не будет мне большего – ни учеников, ни хулителей… сплошь
равнодушие... Поняв сие, решил дальнейшее продолжение бесполезным. Другими
словами: я умер, дабы достичь смысла и гармонии. И достиг. Вот приставлен теперь
на стражу других непутевых.
- Значит,
вы самоубийца?
- Мы все
самоубийцы с первого дня жизни. В масштабах цивилизации и самолично. И я не
более остальных.
-
Отмщенный женоненавистник?
- Что вы!
Я обожал женщин, и они отвечали мне взаимностью. Когда я любил их – они любили
меня, когда я переставал их любить – они начинали меня ненавидеть.
- Пьяница?
Старик
ухмыльнулся.
- А кто не
пьяница, сын мой? Иные доктора считают стаканчик-другой перебродившего солода на сон грядущий
опасной формой пивного алкоголизма. А я знал в толк в спиртном, что и когда
уместно пить и чем закусывать. Но я не опускался на дно соломенного тюфяка в
ночлежке и не дергал в подворотнях дамские сумочки. А пьяница – это что-то
более деградировавшее, нежели романтическое. Так вот я – не деградировал.
- Так что
же с вами стало?
- Какая
разница! Я был безумный поэт, я умер. Да и ты тоже мертв. Но я, по крайней мере,
располагаю несколькими версиями случившегося. А отчего скончался ты?
Капли
ледяного ужаса ползли по лбу Вожака. Он отрицательно покачал головой. Он не
знает сам, и ему никто не подсказал.
- Ладно.
Тогда я расскажу тебе твою историю.
ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ СТРАЖНИКОМ
Жизнь твоя
не отягощалась сложным содержанием. События окутывали тебя плотным туманом, и
ты размеренно следовал в их крепких объятиях, не совершая резких движений и
попыток сойти с дистанции. Таких – непримечательные тысячи, безликие капли,
впадающие в реку пустоты, но ты все же отличился. Ты встал на пути профессора
высших материй и перекрыл ему кислород. Стал последней каплей в тяжкой доле
маэстро изящной словесности и с легкой, ничем не обремененной руки, швырнул его
в адское пекло преисподней. Другие столь же тщетные и беспозвоночные обыватели,
приходили и уходили тихо и не занесли в свою копилку столь гнусное злодеяние.
Одно твое
слово, жест, да и бездействие сгодилось бы, а взамен ты последний гвоздь вогнал в
крышку гроба своего пациента. Он выстрадал полный злоключений день, и боль
вконец доконала его, но ты не облегчил муки его, а лишь усугубил. Это ты в его
гибели повинен.
Ты
ненавидел людей и свое занятие. Но ты не остановился, не бросился вспять, не
заколотил окна и дверь своей приемной и не пошел по лугам собирать цветы и небом
любоваться. Ты продолжал ходить на работу и калечить пациентам зубную эмаль.
Упивался своей апатичной мерзостью. Нет, ты не останавливался. И нет тебе
прощения, ведь ты не умирал с голову, за спиной твоей не прятались малые дети с
хворой женой, и старушка-мать твоя давно почивала в могиле. Ты не о ком не
заботился, и жалованья метельщика хватило бы на твое пропитание с лихвой. Но
нет, ты хотел водить девиц по ресторанам, щеголять в костюме из тонкой шерсти и
золотых запонках и бывать на морях. И ты исправно потрошил чужие души своим
выверено-осознанным равнодушием, ведь ты не скупщик и не маляр, ты доктор и тебе
по долгу твоему запрещается черноту окрест распространять…
И ты тешил себя постыдной страстью, до блеска начищая железную вставную
челюсть – твой фетиш, - согбенный над паутиной кровопийца, поджидающий очередную
жертву... И пришел поэт, и погиб поэт от рук твоих, желчью пропитанных…
- И пробил
час, приведший тебя сюда, мне навстречу, - подытожил он и торжественно помахал
метлой перед носом у Вожака.
- Чушь
какая-то! – воскликнул Вожак. – Врачом у нас вроде оказался Алкоголик.
- Да, –
кивнул стражник. – Но ты – его вторая сторона. Вас на самом деле четверо. Ты
двоишься в беспамятстве, друг мой. Зачем ты перебил меня?
- Вы
ахинею несли… И ничего не понятно.
- Хорошо.
Я попробую иначе.