Вышибала отер со лба пот, закончив читать, и подпер рукой свои думы. Обильные нервы сочились сквозь волосы и пальцы на треклятые скрижали. Хотелось стать маленьким мальчиком, кому не стыдно заплакать, спрятавшись под скудный тюфяк толщиною в простынь – соломы не осталось.

Они даже Вожака записали в недалекие. Их предводителя.

Какая глупая выдумка. За версту угадывается бутафория, искусственная замша под восковыми персиками, паутина из нейлона, свадебная церемония на кладбище, птица-феникс о четырех волосатых лапах... Луч света – и грим ползет прокисшим тестом за ворот, в преисподнюю.

Бравируя перед девушкой, он частенько живописал байки, где по сценарию должен блистать остроумием и находчивостью. И на ходу, пока он придумывал, сюжет представлялся ему почти гениальным, зрители изойдут от хохота и восторга, но, окончив декламацию, видел лишь недоуменно-кислую мину слушателя, – затея провалилась. И он оказывался в куда более глупом виде и вовсе не пленял.

И создатели этих записок думали также. Наплетут сказок погуще, и получится волнующий рассказ – орудие помешательства и смирения для Вышибалы. Но он, хотя не искушен в тонкостях драматургии и по нутру своему внушаем, - не эпатирован и не рукоплещет. Он переворошил все чертову папку и не запел хвалу их клизмам и таблеткам в ореховых коробочках по десяти в каждой. Шита косыми стежками их картина. Они приписали действующим персоналиям не свойственные оригиналам черты: Вожаку – двуличие, Марте – изворотливый ум, и пирамидка рассыпалась.

Вышибала – безнадежно испорченный экспонат в их лаборатории. Теперь, развенчавшись в его пригодности к опытам, не отпустят ли его восвояси? Проку от него все равно с шиш. Уже пару дней ничего не происходит – тишина за стенами, ни единого посетителя. Чего они ждут?

Он снова достал папку. Затертые пергаментные листки сухого доклада о творившихся здесь небылях. Автор напирает на свою беспристрастность, а сам через слово впадает в назидательную желчь. Согласно изложению взбесившийся санитар подстрекал вверенных ему участников эксперимента к неповиновению начальству и бунту. Итогом его подрывной деятельности было групповое самоубийство подопечных.

Марта утопилась в пруду, к великой досаде учредителей, отводящих этому водоему особое место в перечне способствующих релаксации и оздоровлению таинств.

Алкоголик залпом опрокинул в себя желтый порошок из баночки, найденной им в каморке, полагая его ядом, и не ошибся – то было средство от крыс, и в страшных корчах, матерясь и заходясь пеной, уполз подальше в парк от назойливых реаниматологов.

Чиновник нанес себе триста двадцать восемь ранений перочинным ножиком, украденным у садовника, и истек кровью на руках Вожака.

Вышибала добрался до больничных запасов и до полусмерти объелся мексиканских консервов. Желудок в результате этих манипуляций увеличился вшестеро, практически раздавив прочие органы. Как единственно немертвого подопытного его спасали с особой тщательностью, и в итоге добились своего. Он выжил, но замуровался в мирке, созданном его товарищами и не желал вылезать оттуда.

Вожак повесился на ремне в процедурном кабинете. Его нашли последним, забегавшись среди всех этих необъяснимых трупов.

Цель отчета - выяснить причастность остального медицинского персонала и главврача клиники к случившемуся. Их невиновность была полностью доказана.

Какая глупая выдумка…

Он вспомнил свои недавние страдания, камин, лестницу, дребезжащий хвост безмолвия, как он терзался своей тайной, удаляясь в созерцание и раздумья. Какими ничтожными казались ему сейчас те волнения, и сколько бы он дал за возможность очутиться на берегу алычового озера, растворившись своей печалью в его водах...

Стеная и трепеща, он извлек из заскорузлого кармана последнюю крошку бисквита. Теперь все нити, тянущиеся со времен отеля, порваны. Вскоре он угаснет от голода и тоски.

Фальшивый огарок он похоронил в горшке с геранью.

Он в ловушке, ему не сбежать. Его забыли даже надсмотрщики.

Совершенное одиночество, изводящее хуже любой голодовки. Он придумывал певичку из бара, потную, с потекшими ресницами, сипло дышащую в микрофон, она зовет всех и никого в несвежие складки своей постели, ей сорок лет, ей дорога каждая ночь; цыганку с острым мускусным запахом юбки и мозолистыми от карт ладонями, она танцевала на опушке леса для молодого цыгана, ее идола и повелителя, а он смотрит – нож, рубаха с вырезом, кудри и страсть, и конь на привязи ждет, и река за лесом, и поля, он насытится цыганкой и поскачет на край земли и обратно, дикий, неприрученный; распутную цветочницу, совратившую соседского мальчишку ароматами гортензий и своих волос, причудливо закрученных на макушке вокруг роз и гвоздик, и он полезет к ней ночью по водостоку, обдерет коленки и станет мужчиной, и назавтра походка его изменится и взгляд, и мать уже не решится отпустить ему подзатыльник. Но лишь ночь Вышибала – цыган, случайный прохожий за стойкой, мальчишка, на утро его женщины исчезали и уже не возвращались. И он снова один в стенах своей темницы. И где-то далеко, сквозь века, измерения и непостижимость расстояний отель принимает своих посетителей, пресноводные черепахи снуют среди водорослей в озерной глади, и Вожак трубит в горн. Но ему туда никак не попасть.

Только женщина, похожая на Марту, прожженная или осененная - он так и не решил, навещала его, робко прикасалась узловатыми коленями к его истомленной голове, наводила драконовскую чистоту в его мыслях, выметала останки снов и запахов цветов, мускуса и перегара.

И он - подобострастно, но без слез, несмиренный, но разрушенный, истыканный осколками дряхлой осени - лобызал, зарывался в эти колени, несущие ему смерть и забвение.