Алкоголик
слукавил.
Он принадлежал к числу лиц с умеренной гражданской позицией. К партии
голосующих за мир на всей планете с сохранением смертной казни и одобряющих
невмешательство в локальные междоусобицы, сдерживающие перенаселение и
распространение инфекций. И он избирал путь наименьшего сопротивления.
С виду он поддался общей идее и пошагал, куда направили. Но, стоило остальным
скрыться из виду, развернулся и последовал в направлении, откуда звучал горн.
Ибо горн раздался с пятой стороны, и туда никто не пошел. Все они лицемерно
распределили роли, отправившись по заведомо ложному пути, будто и не заметив
существование пятого, верного направления, откуда оглушающе и нетерпеливо шел
сигнал.
А он не сомневался в источнике. Именно горн позвал их всех, но люди всегда
предпочитают плавать мелко из опасения утонуть или переохладиться, и поэтому
редко пересекают океан и остаются сухопутными черепахами, едва показывающими
голову из защитного панциря и спящими большую часть жизни. Алкоголик не стал
мореходом, но и уподобляться заурядности не желал.
И все же
он не храбрец. Не отважился открыто противостоять общественному мнению – слишком
долгое время провел среди людей, хотя следовало бы уделять его только зернам
истины, гостеприимно ждущим его на дне бутылки. Кто-то черпает мудрость в
библиотеках, он - сторонник интуитивного познания, и в одиноком своем стакане он
обнаруживал откровения почище фундаментальных теорий и учений пыльных веков.
Он пил с
толком и со вкусом, медленно и в разгон, с первыми встречными и старыми
знакомыми. О нем отзывались уважительно – пить он умел. Странно, человек,
способный много выпить и сохранить лицо, почитается выше трезвенника и
спортсмена, хотя последнему более пристало служить примером и образчиком.
Алкоголь – его двигатель, сила его вен, вкус торжества и запахи неба, пучок
ультранервной энергии, ласка паучьих лапок на коже, свежемытые волосы на ветру,
калейдоскоп размером с атомную бомбу, реактивный жеребец без седла и удилища,
карамельные звезды на потолке, проницаемые стены, азбука всевластия, женское
тело без единого изъяна, перемазанное клубникой и икрой, бриллиантовые запонки,
докторская степень на фарфоровом подносе из птиц и бабочек, глубины космоса,
непроходимые джунгли, усыпанные аборигенами и жабами, персианские аллеи в
яблоках и туберозах… Сквозь крепости и высоты испитого вещи осмысляются резче, а
мерзота бытия становится почти сносной.
Надо иметь много иронии и мужества, дабы пить осмысленно. Нет пытки
забористее пробуждения, нет горше участи похмельного бича, стыда и
разочарования, мигрени и тщеты забытья. Трезвым и подтянутым сподручнее дышать,
осуждать и чувствовать себя благословенными и праведными в своей опрятной
надушенной скорлупке. И он не возражает им, он считает спорящего заведомо
проигравшим. Расписавшийся в своей правоте не полезет доказывать свой устав
окружающей среде. Он отойдет в сторону - насладиться своим знанием в тишине
лесов. Ибо всякие споры бессмысленны. Ты можешь не соглашаться с происхождением человека от обезьяны, но это -
официальная версия, и вряд ли самые горячие твои аргументы заставят учить в
школах другому.
Так пусть каждый умрет своей смертью.
Он изгнал
из своей жизни приятелей, осмелевших до чтений ему нотаций, избегал озабоченных
оседлостью женщин и, соблюдая положенные ритуалы, хранил память о двух-трех
друзьях, давно переставших быть таковыми. И он прекрасно знал, сколько бутылок
стоит в его баре, и какая операция назначена на завтра. И наверно, способен бы не
пить или пить меньше или хотел думать о себе так. Но в любой интерпретации, он –
не ханжа и не считает себя заслуживающим особенного десерта, но у него свой
способ воздавать должное этому миру, и он не желает вмешательства и сторонней
оценки.
Но настал
день для сомнений.
Какая-то
девица оказалась у него в гостях. Миленькая, в меру глупая, без чрезмерного
самомнения, с маникюром и ненавязчивая. Он выпил и налил ей. Она оказалась из
непьющих или сверхосторожных. Но его это не смутило, но выпил еще и еще, она
засобиралась домой, он не настаивал. Он закрыл за ней дверь, без сожаления и
печали, и снова налил и выпил, и мир пришел в его душу опять. И тут он вдруг
понял, ему не важна ни эта девица, ни какая-то другая, ему лучше с рюмкой и в
одиночку, когда никто не мешает его мыслям и не смотрит с укоризной на часы. И
тут он понял, насколько зависит от себя самого с бутылкой на столе, и испугался.
Негоже так увлекаться самим собой и лишь в себе черпать идеи и мысли. Это
алкоголь так исказил его сознание, ведь он не высокомерен. И он решил
остановиться. Хотя бы попробовать.
Всякий неразборчивый в привычках вожделеет избавиться от них. Избранные
реализуют свои намерения – безвозвратно или на срок. Невозвращенцы пожинают
плоды очищенных сосудов, натертых ваксой ботинок и лестных отзывов по службе и
кисловато, но стабильно влачат до дряхлости отскобленное тело. Но таких мало.
Чаще, утомившись своими открытиями, чистюли бегут обратно, паническими крысами
покидая вдруг ставший прозрачным колпак, свое хлорированное мирозрение.
После того случая с девицей Алкоголика подхватил порыв завязать со спиртным и
четырежды в неделю совершать кругосветный заплыв в бассейне. Это желание
возобладало над обычным его скептицизмом, и некоторый кусок своего пути он
проследовал саркастически трезвым и подтянуто-злым. Теперь он с содроганием
вспоминает о тех днях.
Жизнь с поднятым забралом требовала выдержки и смирения. Качества, Алкоголику
не присущие. Отсутствие занавесок, воодушевления и безудержной отваги, пускай
даже и иллюзорного содержания, окутало его мир тоской. Ему пришлось заново
учиться разговаривать с людьми, находить себе и своими рукам занятие на званных
обедах, здороваться с кем-то за руку назавтра после банкета, сосредотачиваться
на книге или телепередаче, завтракать, находить в женщинах обаятельные черты,
шутить, врачевать и носить одежду. Темп времени нарушился: в сутках оказалось
ровно двадцать четыре часа - вытекавших до последней капли, неустанно,
непоколебимо, ни на йоту не искажаясь, - и львиную их долю усугубляло
бодрствование. Обостренные запахи выворачивали ему ноздри и оставляли жирные
кляксы в его памяти, но в каждом таком отпечатке превалировал формальдегид.
Пронзительность бытия насквозь протыкала его нервы.
И он вконец одичал, покрылся чешуей отторжения и шагал по макушкам и облакам.
Омерзительные простейшие, повсеместно попадавшиеся ему под ноги, заставляли его
все сильнее отталкиваться от земли. Снаружи знакомые отмечали его усугубившуюся
молчаливость, а он грезил о библейской катастрофе, способной очистить три
четверти земного шара от человеческой падали.
Даже лицо его изменилось, сползая углами к ключицам, хищно заострив
подбородок, в вечной усмешке и язвенном прободении. И ему все труднее давалось
отвечать, а главное, задавать вопросы и испытывать иные эмоциональные всплески,
кроме раздражения и тошноты.
Он перестал испытывать стыд – его нечем попрекнуть, все на ладони. А где нет
стыда, нет поисков лучшего, нет побуждений.
Наверно, ему предписывалось кого-то встретить в этом новом своем обличье и
парно проследовать на верхушку сосны. Но никто не решился поровнять с ним шаг. А
он не обнаружил рядом души, способной долго не испытывать его терпение.
Вместо искомого сближения, он удалился от социума на недостижимое расстояние.
Спустя пять лет он отказался от образа бескомпромиссной воли и высоты и
по-свински напился в компании малознакомых, но чертовски милых парней, подобно
ему забредших в тот паб отпраздновать воскресенье.
Вернув былой облик, он стал пить пуще прежнего, но теперь без чувства вины и
гадливости. Совершив круг, он достиг гармонии.